Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

доступны исключительно рабочим и инженерам, так и философ, желающий сегодня добраться до этих важнейших аспектов, должен быть самостоятельным, не боящимся высоты и, если потребуется, одиноким рабочим.

[N 1a, 1]

Аналогично, но сквозь призму настоящего, более явственно, чем освещает моя книга о барокко XVII век, сделать это на материале XIX столетия.

[N 1a, 2]

Небольшое методологическое предложение по культурно-исторической диалектике. Очень легко разделить согласно определенным точкам зрения каждую эпоху на две принципиально различные «области», две части, так что на одной стороне окажется «плодотворная», «устремленная в будущее», «живая», «позитивная», а на другой – бесплодная, отсталая, отмершая часть этой эпохи. Даже контуры этой позитивной части можно увидеть ясно, только если резко очертить ее на фоне негатива. Но вместе с тем всякое отрицание имеет ценность только как основа для обрисовки живого, положительного. Поэтому чрезвычайно важно повторно разделить эту ранее устраненную отрицательную часть таким образом, чтобы при смещении угла зрения (но не масштаба!) в ней заново возникло положительное – и иное, чем было подмечено прежде. И так далее до бесконечности, пока в историческом апокатастасисе [2013] всё прошлое не будет перемещено в настоящее.

[N 1a, 3]

Вышеизложенное, но в другом ракурсе: неразрушимость высшей жизни во всех существующих вещах. Против прорицателей распада. И, конечно, это: разве не осквернение Гёте – снимать фильм по «Фаусту» и разве не разделяет целый мир «Фауста» поэзии и «Фауста» кино? Так и есть. Но разве, опять же, не пролегает целый мир между плохой и хорошей киноверсией «Фауста»? И дело здесь не в «великом», а в диалектических контрастах, которые часто до неразличимости похожи на нюансы. Но из них всякий раз заново рождается жизнь.

[N 1a, 4]

Объединить Бретона и Корбюзье означало бы натянуть дух современной Франции, словно тетиву, из которой знание в миг стрелой попадает прямо в сердце.

[N 1a, 5]

Маркс показывает причинно-следственную связь между экономикой и культурой. Здесь важен контекст выражения того и другого. Необходимо наглядно представить не экономические истоки культуры, а выражение экономики в современной ей культуре. Иными словами, речь идет о попытке понять экономический процесс как образный прафеномен [Urphänomen], из которого берут исток все жизненные процессы торговых пассажей (и в той же мере – всего XIX века).

[N 1a, 6]

Это исследование, которое в основном посвящено характеру выражения ранней промышленной продукции, ранних промышленных зданий, первых заводских машин, а также первых универсальных магазинов, рекламы etc., вместе с тем важно для марксизма в двух отношениях. Во-первых, оно обнаружит, каким образом среда, в которой возникло учение Маркса, повлияла на него характером своего выражения, т. е. не только своими причинно-следственными связями, а, во-вторых, покажет, в чем именно марксизм разделяет характер выражения современных ему материальных продуктов производства.

[N 1a, 7]

Метод работы: литературный монтаж. Я не хочу ничего сказать. Только показать. Я не украду ничего ценного и не присвою никаких интеллектуальных формулировок. Только тряпье [Lumpen], отбросы: инвентаризировать их я не намерен, я лишь хочу воздать им должное единственно возможным способом – использовать их.

[N 1a, 8]

Всякий раз отдавать себе отчет в том, что комментарий к действительности (это ведь комментарий, истолкование в подробностях) требует совершенно иного метода, чем комментарий к тексту. В первом случае основополагающей наукой является теология, во втором – филология.

[N 2, 1]

Одной из методологических задач данной работы можно считать демонстрацию исторического материализма, который аннигилирует идею прогресса-в-себе. Именно в этом аспекте есть все основания резко отграничивать исторический материализм от буржуазного образа мышления. Его главное понятие – не прогресс, а актуализация.

[N 2, 2]

Историческое «понимание» следует принципиально толковать как посмертную жизнь того, что было понято, и поэтому то, что было познано при анализе «посмертной жизни произведений», «славы», следует рассматривать и как основу Истории вообще.

[N 2, 3]

Как писалась эта работа: ступенька за ступенькой, по мере того как случай обеспечивал стопе узкую опору, и всегда – будто человеком, что взбирается на опасную высоту и не решается бросить взгляд по сторонам, дабы не закружилась голова (но в том числе и для того, чтобы сберечь до конца и без остатка всю мощь разворачивающейся перед ним панорамы).

[N 2, 4]

Преодоление понятия «прогресс» и понятия «упадок» суть лишь две стороны одной медали.

[N 2, 5]

Главная проблема исторического материализма, которую следует признать: обязательно ли марксистское понимание истории должно быть обретено ценой ее наглядности? Или иначе: каким образом совместить бóльшую наглядность с применением марксистского метода? Первым этапом этого пути будет заимствование историей принципа монтажа. Иными словами, предстоит возводить большие конструкции из мельчайших, острых и режущих, строительных элементов. Да, обнаруживать кристалл целостного события при анализе крошечного отдельного момента. Итак, порвать с историческим вульгарным натурализмом. Постигать конструкцию истории как таковую. В форме комментария. → Мусор истории →

[N 2, 6]

Цитата из Кьеркегора с комментарием Визенгрунда: «„К подобному рассмотрению мифического можно также прийти исходя из наглядно-образного. А именно: если в эпоху рефлексии очень осторожно и почти незаметно дать проявиться в рефлектирующем представлении образам, словно угадывая в допотопных окаменелостях другую форму бытия, сомнение отступит, так что, возможно, изумишься тому, что образное могло играть когда-либо такую серьезную роль“. От „изумления“ Кьеркегор защищается дальнейшим ходом мысли. И всё-таки оно обнаруживает глубочайшее постижение отношений между диалектикой, мифом и образом. Ведь природа не осуществляется в диалектике как вечно живая и актуальная. Диалектика прерывается в образе и отсылает к мифу в недавнем историческом прошлом как к глубокой древности: природа предстает праисторией [Urgeschichte]. Поэтому образы, что, подобно интерьеру, соединяют диалектику и миф вплоть до их неразличимости, являются действительно „допотопными окаменелостями“. Их можно было бы назвать диалектическими образами вслед за Беньямином, чье меткое определение аллегории в качестве фигуры исторической диалектики и мифической природы применимо и к аллегорической интенции Кьеркегора. Согласно его дефиниции, „аллегорические facies hippocratica [2014] истории предстают перед взором зрителя как застывший первобытный пейзаж“». Theodor Wiesengrund-Adorno. Kierkegaard. S. 60 [2015]. → Мусор истории →

[N 2, 7]

Только рассеянный наблюдатель может отрицать существование соответствий между миром современной техники и архаичным символическим миром мифологии. На первый взгляд, технические новинки воздействуют на нас своей новизной. Но уже в следующий момент детские воспоминания меняют черты этих новинок. Всякое детство производит для человечества что-то великое и незаменимое. Всякое детство благодаря своему интересу к техническим феноменам и любопытству ко всем видам изобретений и машин связывает технические достижения с древними символическими мирами. В природе нет ничего, что было бы выключено из такой исконной связи. Только формируется оно не в ауре новизны, а в ауре привычки. В памяти, детстве, сновидении. → Пробуждение →

[N 2a, 1]

Доисторический момент в прошлом – а он одновременно и следствие, и условие возникновения техники – уже не укрыт, как когда-то, церковной и семейной традицией. Древний доисторический трепет окружает даже мир наших родителей, потому что мы больше не связаны с ним традицией. Среда распадается быстрее, мифическое проступает в ней стремительнее и резче, и, соответственно, быстрее должна быть воздвигнута совершенно иная, противоположная ей среда. Вот как выглядит ускоряющийся темп развития техники с точки зрения актуальной праистории. → Пробуждение →

[N 2a, 2]

Дело не в том, что прошлое проливает свет на настоящее или настоящее – на прошлое, но в том, что образ – это именно то, в чем былое и нынешнее образуют, соединившись, констелляцию. Иными словами, образ – это застывшая диалектика. Потому что, если отношение настоящего к прошлому является чисто временны́м, непрерывным, то отношение прошлого к настоящему диалектично: это не процесс, а образ, результат скачка. – Только диалектические образы являются подлинными (т. е. не архаическими) образами; и местом встречи с ними