Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[M 5, 3]

О первых омнибусах: «Появилась уже конкуренция – „Белые дамы“… Эти кареты выкрашены в белый цвет, и кучера, одетые… в белое, выводят на ножной гармонике мелодию из „Белой дамы“ [1879]. Мимо Белой дамы не пройти». Nadar. Quand j’étais photographe. P. 301–302 (приблизительно 1830 год) [1880].

[M 5, 4]

Мюссе однажды назвал ту часть бульвара, которая находится за Театром варьете и которую не особенно жалуют фланёры, Большой Индией.

[M 5, 5]

Фланёр – исследователь рынка. Его знание близко к тайной науке экономической конъюнктуры. Он разведчик, засланный капиталистами в царство потребления.

[M 5, 6]

Фланёр и масса: здесь мог бы быть весьма показательным «Парижский сон» (Rêve parisien) Бодлера [1881].

[M 5, 7]

Праздность фланёра является демонстрацией против разделения труда.

[M 5, 8]

Асфальт впервые стали применять при строительстве тротуаров.

[M 5, 9]

«Такой город, как Лондон, по которому бродишь часами, не видя ему конца и не встречая ни малейшего признака того, что где-нибудь поблизости начинается открытое поле, – такой город представляет из себя нечто совсем особенное. Эта колоссальная централизация, это скопление двух с половиной миллионов людей в одном месте умножили силы этих двух с половиной миллионов людей в сотню раз; они превратили Лондон в торговую столицу мира, создали гигантские доки и собрали те тысячи кораблей, которые всегда покрывают Темзу. <…> Но каких жертв всё это стоило, – это обнаруживаешь только впоследствии. Только потолкавшись несколько дней по главным улицам, <…> начинаешь замечать, что лондонцам пришлось пожертвовать лучшими чертами своей человеческой природы, чтобы создать все те чудеса цивилизации <…>. Уже в самой уличной толкотне есть что-то отвратительное, противное природе человека. Разве эти сотни тысяч, представители всех классов и всех сословий, толпящиеся на улицах, разве не все они – люди с одинаковыми свойствами и способностями и одинаковым стремлением к счастью? И разве для достижения этого счастья у них не одинаковые средства и пути? И тем не менее они пробегают один мимо другого, как будто между ними нет ничего общего, как будто им и дела нет друг до друга, и только в одном установилось безмолвное соглашение, что идущий по тротуару должен держаться правой стороны, чтобы встречные толпы не задерживались; и при этом никому и в голову не приходит удостоить остальных хотя бы взглядом. Это жестокое равнодушие, эта бесчувственная обособленность каждого человека, преследующего исключительно свои частные интересы, тем более отвратительны и оскорбительны, что все эти люди скопляются на небольшом пространстве. И хотя мы и знаем, что эта обособленность каждого, этот ограниченный эгоизм есть основной и всеобщий принцип нашего современного общества, всё же нигде эти черты не выступают так обнаженно и нагло, так самоуверенно, как именно здесь,

в сутолоке большого города». Friedrich Engels. Die Lage der arbeitenden Klasse in England. S. 36–37 («Большие города») [1882].

[M 5a, 1]

«Я называю богемой этот класс индивидов, существование которых представляет собой проблему, удел – миф, состояние – загадку; они не имеют никакого постоянного жилья, никакого известного приюта, они нигде не обретаются, но везде встречаются, не занимают никакого положения, зато имеют пять десятков профессий; многие из них просыпаются утром, не зная, где будут ужинать вечером; сегодня они богаты, завтра голодны; они готовы жить честно, если это возможно, готовы жить иначе, если это невозможно». Adolphe D’Ennery et Grange. Les bohémiens de Paris. P. 8–9 [1883].

[M 6, 1]

«Когда в Баварии должны были строить первую железнодорожную ветку, медицинский факультет Эрлангенского университета подготовил заключение, согласно которому быстрое движение вызывает <…> заболевания головного мозга, даже вид мчащегося поезда может их спровоцировать, поэтому необходимо как минимум возвести по обе стороны железнодорожного полотна деревянную стену высотой пять футов». Egon Friedell. Kulturgeschichte der Neuzeit. S. 91 [1884].

[M 6, 2]

«Примерно с 1845 года <…> в Европе повсюду появились железные дороги и пароходы, люди прославляли новые транспортные средства <…>. Путевые картины, письма путешественников, путевые повести были излюбленным жанром и авторов, и читателей». Ibid. S. 92.

[M 6, 3]

Следующее наблюдение демонстрирует типичные проблемы той эпохи: «Когда мы плывем на пароходе по реке или озеру, тело остается без активных движений… Кожа не подвергается никакому воздействию, поры остаются открытыми и способны поглощать все испарения и выделения, среди которых мы находимся. Кровь… концентрируется в области груди и живота и с трудом доходит до конечностей». J.-F. Dancel. De l’influence des voyages sur l’homme et sur ses maladies. Ouvrage spécialement destiné aux gens du monde. P. 92 («О прогулках на пароходе по рекам и озерам») [1885].

[M 6, 4]

Разительное отличие фланёра от городского зеваки (badaud): «Не будем, однако, путать фланёра и зеваку: тут есть один нюанс… Простой фланёр… всегда всецело владеет своей индивидуальностью. Индивидуальность зеваки, напротив, исчезает, она поглощается внешним миром… который захватывает его вплоть до опьянения и экстаза. Зевака, отдаваясь зрелищу, становится безличным существом; это уже не человек: он публичен, он – толпа. Будучи натурой особой, истинный зевака достоин восхищения всех прямых и чистосердечных людей. Victor Fournel. Ce qu’on voit dans les rues de Paris. P. 263 («Одиссея фланёра на улицах Парижа») [1886].

[M 6, 5]

Фантасмагория фланёра: его способность читать по лицам, определяя профессию, происхождение, характер.

[M 6, 6]

Еще в 1851 году существовало регулярное сообщение дилижансов между Парижем и Венецией.

[M 6, 7]

Феномен кольпортажного пространства [1887]: «Смысл тайны, – писал Одилон Редон, который научился этому у Винчи, – в том, чтобы всё время находиться среди двух смыслов, среди двух, среди трех видов, среди догадок о видах (образы в образах), среди форм, которые вот-вот возникнут или явятся в соответствии с умственным состоянием того, кто смотрит. Всякая вещь более чем суггестивна, поскольку она является». Цит. по: Raymond Escholier. Artiste. P. 7 [1888].

[M 6а, 1]

Ночной фланёр. «Завтра, возможно, <…> лунатизм приживется. Но, по крайней мере, он неплохо просуществовал в течение тридцати или сорока лет, в течение которых он продолжался… Время от времени человек может отдохнуть, позволительны остановки и передышки, но он не имеет права спать». Alfred Delvau. Les heures parisiennes. P. 200, 206 («Два часа ночи») [1889]. – О том, что ночная жизнь бурно расцвела, свидетельствует хотя бы то, что, как сообщает Дельво (Р. 163), магазины закрывались в 10 часов вечера.

[M 6а, 2]

В водевиле Барре, Раде и Дефонтена «Мсье Дюрелье, или Маленький обзор красот Парижа» (Водевильный театр, 9 июня 1810 года) Париж 1810 года – это Париж по макету Дюрельефа, перекочевавший в городской пейзаж. Хор поет: «Как это приятно – весь Париж иметь в своем салоне» (p. 20). Содержание пьесы – пари между архитектором Дюрельефом и художником Фердинандом: если первый забудет отразить какую-то из «красот» Парижа в своем «рельефе» столицы, Фердинанд немедленно получит в жены его дочь Викторину, в противном же случае сможет претендовать на ее руку только через два года. Оказывается, художник забыл императрицу Марию Луизу, «самую блистательную красу Парижа».

[M 6a, 3]

Город является воплощением древней мечты человечества о лабиринте. Фланёр, сам того не ведая, исследует этот лабиринт.