Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

ветка, – помогает избежать враждебной стихии, очиститься от какого-то пятна, избавиться от болезни или защититься от духов умерших, которые не смогут пройти сквозь узкий проход». Ferdinand Noack. Triumph und Triumphbogen. S. 153 [1825]. Тот, кто входит в пассаж, прокладывает путь в обратном направлении. (Или, иными словами, попадает во внутриутробный мир.)

[L 5, 1]

Согласно исследованию К. Мейстера «Порог дома в языке и религии римлян», порог у греков, да, впрочем, и у других народов, не имеет такого важного значения, как у римлян. Исследование посвящено в основном происхождению слова sublimis из «возвышенного» (изначально означающего ‘вознесенный на высоту’). K. Meister. Die Hausschwelle in Sprache und Religion der Römer [1826].

[L 5, 2]

«Между тем появлялись всё новые и новые произведения, основным и диффузным персонажем которых являлся город, и в их заглавиях почти всякий раз фигурировал Париж, доказывая, что публике такое нравилось. При этом в душе каждого читателя неизбежно возникала глубокая, заметная и поныне уверенность, что знакомый ему Париж – не единственный и даже не настоящий Париж, что это всего лишь блестяще освещенная, слишком нормальная декорация, управляемая неведомыми машинистами и скрывающая за собой иной, действительный Париж – призрачный, ночной, неуловимый, таинственно-могущественный, всегда и всюду опасно переплетающийся с тем, первым». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 687 [1827].

[L 5, 3]

«В городах, как и в лесах, есть логовища, где прячется всё самое коварное, всё самое страшное». Victor Hugo. Les Misérables. III. P. 306 [1828].

[L 5, 4]

Существуют отношения между универсальным магазином и музеем, связующим звеном здесь выступает базар. Скопление произведений искусства в музее сближает их с товарами, которые, будучи в изобилии предложены прохожему, пробуждают в нем мысль, что какая-то часть из них должна достаться и ему.

[L 5, 5]

«Город мертвых Пер-Лашез… Название „кладбище“ [Kirchhof] не подходит этим сооружениям, созданным по образцу древних некрополей; они задуманы как настоящие города, с каменными домами для мертвых и множеством скульптур, которые, вопреки обычаям христианского Севера, изображают умерших как живых». (Название «Пер-Лашез» восходит к владельцу этой земли, духовнику Людовика XIV; кладбище создано Наполеоном I.) Fritz Stahl. Paris. S. 161–162 [1829].

[L 5a]

M

[Фланёр]

Насыщенный, будто опиум, изводит пейзаж.

Малларме [1830]

Слова незримые читают, как с листа [1831].

Гофмансталь. Глупец и Смерть

И путешествую я, чтобы познать свою географию.

Безумец (Марсель Режа. Искусство среди безумцев) [1832]

Всё, что есть иногде, есть в Париже.

Виктор Гюго. Отверженные [1833]

Но память о великих событиях, исторические потрясения – всё это пустяки, которые он (фланёр) с легкостью уступает туристу, надеющемуся приобщиться к genius loci, произнеся военный пароль. Наш друг может и промолчать. При одном только звуке его шагов место оживает. Без слов и умствований сама близость места дает ему подсказки и указания. Он стоит перед Нотр-Дам-де-Лорет – и собственные подошвы напоминают ему: вот место, где когда-то в омнибус, поднимающийся от улицы Мучеников к Монмартру, впрягали третью лошадь, cheval de renfort [1834]. Он охотно отдал бы всё, что ему известно о жилище Бальзака или Гаварни, о месте бандитского налета или даже баррикады, только бы, подобно дворовому псу, ощутить запах порога или узнать на ощупь каменную брусчатку.

[M 1, 1]

Улица ведет фланёра в канувшее время. Каждая улица для него – с уклоном. По ней он спускается если не к Матерям [1835], то в прошлое, которое тем более пленительно, что не является его собственным, личным. И всё же оно всегда откликается временем его детства. Но почему именно временем былого, прожитого? Его шаги пробуждают в асфальте удивительный резонанс. Свет газовых фонарей, падающий на каменную брусчатку, бросает двусмысленный отсвет на эту зыбкую почву.

[M 1, 2]

Бесцельно бродящий по улицам испытывает опьянение. С каждым шагом ходьба завладевает им всё сильнее. Отступают соблазны магазинов, бистро, улыбающихся навстречу женщин, и всё неодолимее становится магнетизм очередного поворота, отдаленной листвы, названия улицы. Затем его настигает чувство голода. Он не желает утолить его ни одним из сотни возможных способов. Как аскетичное животное, бродит он по незнакомым кварталам, пока в глубоком изнеможении не рухнет в холодную, словно чужую, постель в своем жилище.

[M 1, 3]

Это Париж создал тип фланёра. Странно, что не Рим. А почему? Разве в Риме даже сновидение не ведет торными путями? Но не слишком ли переполнен город соборами, огороженными площадями, национальными святынями, чтобы грезами прохожего безраздельно завладели здесь каждый булыжник, каждая торговая вывеска, каждая ступенька и арка? Возможно, причина кроется и в национальном характере итальянцев. Ведь не иностранцы, а сами парижане сделали Париж землей обетованной фланёра, «ландшафтом, возведенным из громкоголосой жизни», как назвал его когда-то Гофмансталь [1836]. Ландшафт – вот чем на деле становится для фланёра Париж. Точнее, город распадается на диалектические полюса. Он открывается перед ним ландшафтом и обступает – интерьером.

[M 1, 4]

Состояние опьяняющего анамнеза, в котором перемещается по городу фланёр, подпитывается не только увиденными картинами, но зачастую и чистым знанием, мертвыми сведениями, которые овладевают им, словно что-то и впрямь испытанное и пережитое. Это чувственно воспринятое знание чаще всего кочует из уст в уста. Но в XIX столетии оно нашло отражение и в поистине необозримой литературе. Еще до Лефева [1837], описавшего Париж «улица за улицей, дом за домом», без конца рисовали этот ландшафтный стаффаж праздношатающегося. Изучение этих книг было его второй жизнью, вполне уже созревшей для сновидений, и почерпнутое из них обретало наглядные очертания во время его вечерних прогулок перед аперитивом. Разве не осязал он подошвами отчетливее крутой подъем за Нотр-Дам-де-Лорет, зная: когда-то, в пору первых омнибусов в Париже, здесь запрягали пристяжную.

[M 1, 5]

Нужно попытаться постичь моральный облик истого фланёра во всей его завораживающей природе. Полиция, которая здесь, как и во многих других вопросах, поднятых нами, предстает истинным знатоком, ссылается на донесение некоего парижского тайного агента от октября 1798 (?) года: «Почти невозможно призывать к добронравию и поддерживать его среди скученного населения, где каждый индивид незнаком, так сказать, другому, скрывается в толпе и не будет ни перед кем краснеть». Цит. по: Adolf Schmidt. Pariser Zustände während der Revolution [1838]. Случай, когда фланёр отдаляется от типа философически слоняющегося прохожего и принимает черты оборотня, беспокойно блуждающего в людской пустыне, впервые и навсегда запечатлел По в своем рассказе «Человек толпы».

[M 1, 6]

Выразить явления совмещения и наложения, возникающие под воздействием гашиша, через понятие подобия. Когда мы говорим, что одно лицо похоже на другое, это означает, что некоторые черты этого второго лица проявляются в первом, при этом первое не перестает быть тем, чем было. Но возможности такого явления не подчинены никаким критериям и потому неисчерпаемы. Категория подобия, имеющая весьма ограниченное значение для бодрствующего сознания, в измененном гашишем мире приобретает неограниченный смысл. В нем, собственно, всё является лицом, всякая вещь обладает той степенью телесности, которая позволяет искать в ней, как в лице, черты внешности. В этих условиях даже предложение обретает лицо (не говоря уже об отдельном слове), и это лицо похоже на лицо другого, противоположного предложения. Тем самым всякая истина явно указывает на свою противоположность, и сомнение объясняется этим фактом. Истина становится живым существом, только живет она