Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[L 3, 5]

О подземном Париже; древние égouts [1812]. «Вы получите более правильное представление об этом необычном геометральном плане, если вообразите себе перепутанные и густо разбросанные на темном фоне затейливые письмена некоего восточного алфавита, связанные одно с другим в кажущемся беспорядке, то углами, то концами, словно наугад». Victor Hugo. Œuvres complètes. Roman. 9. P. 158–159 (Les Miserables) [1813].

[L 3а, 1]

«В этих бесконечных коридорах появляются всевозможные призраки, повсюду слякоть и зловоние; там и сям встречаются отдушины, сквозь которые некогда Вийон из недр водостока беседовал с Рабле, стоявшим наверху». Ibid. P. 160 [1814].

[L 3а, 2]

Виктор Гюго – по поводу трудностей, с которыми столкнулись в Париже при строительстве канализационных сооружений: «Париж построен на земле, до странности неподатливой для заступа и мотыги, земляного бура и человеческой руки. Нет ничего труднее, чем пробить и просверлить ту геологическую формацию, на которой покоится великолепная историческая формация, именуемая Парижем; только человек задумает каким-либо образом углубиться и проникнуть в эти наносные пласты, перед ним тотчас же возникают бесчисленные, скрытые в земле препятствия. То это жидкий глинозем, то подземные родники, то твердая горная порода, то вязкий и топкий ил, прозванный на профессиональном языке „горчицей“. Кирка с трудом пробивается сквозь известняки, чередующиеся с тончайшими жилками глины, сквозь пласты сланца, в толщу которых вкраплены окаменелые раковины улиток, современниц доисторических океанов. Иногда сквозь недостроенный свод вдруг прорывается ручей и затопляет рабочих, иногда осыпь рухляка пробивает себе дорогу и обрушивается вниз с яростью водопада, дробя, как стекло, массивные балки креплений». Ibid. P. 178–179 [1815].

[L 3а, 3]

«Рим еще окружал свою клоаку известной поэтичностью и называл ее Гемониями; Париж поносил свою и обзывал ее Вонючей дырой. Она внушала ужас и науке и суеверию. Гигиена относилась к Вонючей дыре с таким же отвращением, как и народные предания. Призрак Черного Монаха впервые появился под сводами зловонного стока Муфтар; трупы мармузетов сбрасывали в сточную яму Бочарной улицы; эпидемию злокачественной лихорадки 1685 года Фагон приписывал водостоку Маре, широкая воронка которого продолжала зиять вплоть до 1833 года на улице Сен-Луи, почти напротив вывески „Галантного вестника“… В 1832 году парижская клоака сильно отличалась от нынешней. Брюнзо дал делу первый толчок, но надо было появиться холере, чтобы городские власти предприняли коренное переустройство водостоков, которое и осуществляется с той поры вплоть до наших дней». Ibid. P. 166, 180 («Отверженные»: «Чрево Левиафана») [1816].

[L 3а, 4]

1805 год, спуск Брюнзо в канализацию: «Едва успел Брюнзо миновать первые разветвления сети подземных каналов, как восемь из двадцати его рабочих отказались идти дальше… Продвигаться вперед было тяжело. Нередко спущенные вниз лестницы погружались в топкий ил на глубину трех футов. Фонари едва мерцали в ядовитых испарениях. То и дело приходилось уносить потерявших сознание рабочих. В некоторых местах неожиданно открывались пропасти. Грунт там расселся, каменный настил дна обрушился, водосток обратился в бездонный колодец, ноге не на что было опереться; кто-то из спутников Брюнзо вдруг провалился, его вытащили с большим трудом. В местах, достаточно обезвреженных, по совету химика Фуркруа зажигали, от перехода к переходу, большие клети с просмоленной паклей. Местами стены были покрыты безобразными грибами, похожими на опухоли; даже камни казались больными в этом месте, где нечем было дышать…В нескольких местах, в особенности под Дворцом правосудия, было обнаружено нечто вроде старинных темниц, вырытых в самом водостоке. Это были in pace! В одной из таких келий висел железный ошейник. Все они были тотчас же замурованы. Среди находок попадались и очень странные, в том числе скелет орангутанга, убежавшего в 1800 году из Зоологического сада; он-то и был, вероятно, тем пресловутым чертом, которого многие видели на улице Бернардинцев в первом году XIX столетия… Тщательный осмотр всех подземных свалок нечистот Парижа продолжался целых семь лет, с 1805 по 1812 год… Ничто не могло сравниться по ужасу с этим древним склепом-очистителем, с этим пищеварительным трактом Вавилона, пещерой, ямой, пересеченной улицами, бездной, необъятной кротовой норой, где вам чудится, будто во мраке, среди мерзких отбросов прежнего великолепия, бродит огромный слепой крот – прошедшее». Ibid. P. 169–171, 173–174 [1817].

[L 4, 1]

К фрагменту из Герштеккера [1818]. Подводная ювелирная лавка: «Мы вступили в подводную залу ювелиров. Трудно было бы вообразить себя настолько далеко от твердой суши. Огромный купол… покрывал весь рынок, заполненный лавками со сверкающими прилавками, превосходно освещенными электрическим светом, повсюду толпились люди». Leo Claretie. Paris depuis ses origines jusqu’en l’an 3000. P. 337 (En 1987) [1819]. Характерно, что этот образ возвращается именно в тот момент, когда начинается упадок пассажей.

[L 4, 2]

Прудон живо интересуется живописью Курбе и приобщает ее, используя самые туманные определения («мораль в действии»), к своей концепции.

[L 4, 3]

Весьма скудные упоминания минеральных источников у Коха; он пишет о карлсбадских стихах Гёте, посвященных Марии Людовике: «Для него в этих „карлсбадских стихах“ важна не геология, а <…> мысль и чувство, что целительные силы исходят от неприступной императрицы. Интимность курортной жизни создает ощущение близости <…> с великосветской дамой. Вследствие этого <…> таинственной силой источника [поправляется] здоровье <…> от близости императрицы». Richard Koch. Der Zauber der Heilquellen Stuttgart. S. 21 [1820].

[L 4, 4]

Если в путешествии буржуа обычно обманывается насчет своих классовых связей, то курорт укрепляет его в сознании принадлежности к высшему классу. Причем не только из-за контакта с аристократическим сословием. Морнан обращает внимание на более простое обстоятельство: «В Париже, конечно, больше всяких сборищ, но они не так однородны, как это: ибо большинство унылых людишек, что их составляют, неважно ужинали или вовсе остались без ужина… В Бадене ничего такого; здесь все счастливы, потому что все в Бадене». Felix Mornand. La vie des eaux. P. 256–257 [1821].

[L 4a, 1]

Мечтательное настроение в питьевой галерее создает торговля, и преимущественно с помощью искусства. Созерцательное отношение к произведению искусства постепенно, по мере приближения к складу товаров, превращается в желание обладать. «Прогуливаясь по Trinkhalle [1822] <…> под перистилем, украшенным a fresco, этой итало-греко-немецкой колоннады, люди приходят сюда, чтобы <…> почитать, купить предметы искусства, посмотреть акварели и опорожнить бюветницу». Ibid. P. 257–258.

[L 4a, 2]

Застенки Шатле: «Застенки, сама мысль о которых наводила ужас в народе, <…> предоставили камни для строительства театров, куда народ больше всего любит ходить повеселиться, поскольку там можно услышать, как говорят о славе его сынов на полях брани». Edouard Fournier. Chroniques et légendes des rues de Paris. P. 155–156 [1823]. Речь о театре Шатле, на месте которого вначале был цирк.

[L 4a, 3]

На переделанном титульном листе, открывающем цикл Мериона «Парижские офорты», изображена увесистая каменная плита, о возрасте которой свидетельствуют инкрустированные ракушки и трещины. На камне выгравировано название цикла.

[L 4a, 4]

Бодлер в «В щедром игроке» встречает Сатану в игорном доме, «в великолепном подземном заведении, где блистала такая роскошь, близкого примера которой не могло бы предоставить ни одно из наземных жилищ Парижа». Charles Baudelaire. Le spleen de Paris. P. 49 [1824].

[L 4, 5]

Ворота связаны с rites de passage. «Проход через обозначенную каким-либо образом границу – будь то две воткнутые в землю палки, иногда – наклоненные друг к другу, расщепленный и разделенный пополам ствол дерева, согнутая полукругом березовая