Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

Мне удалось, хотя и с помощью переводчика, разъяснить ему, что я приписываю свою боль в боку тому обстоятельству, что меня тянули за руки, когда матросы поднимали меня из лодки на пирс. Он поставил мне на больной бок большую припарку из овса, отваренного в красном вине, и прописал мне такое успокаивающее, что я проспала подряд двадцать четыре часа. При пробуждении я уже вполне поправилась.

II

Пока я отдыхала, мой муж успел купить за 200 франков небольшую старую коляску, достаточно просторную, чтобы вместить нас всех. Отдохнув еще второй день, мы пустились в путь в этом открытом экипаже, а дело было в январе месяце на севере Германии. К счастью, в первые Дни погода благоприятствовала нашему путешествию. На четвертый же День проливной дождь шел не переставая. Маргарита и я были хоть как-то укрыты в глубине коляски, а господин де Ла Тур дю Пен и Юмбер, несмотря на зонтик, вымокли до костей. Мы остались на два дня в Бремене, чтобы высушить их одежду и плащи на прекрасных больших печках, которые бывают в немецких домах, а заодно и отдохнуть. Потом опять настала хорошая погода, и мы снова пустились в путь. Выпало много снега, и на вересковых пустошах, по которым мы ехали, дорогу едва можно было различить. Даже двигаясь все время шагом, мы все-таки трижды за день опрокинулись, не причинив себе никакого вреда или, по крайней мере, не почувствовав этого тогда.

К вечеру мы приехали в небольшой городок Вильдесхаузен, где должны были ночевать. Городок этот находился во владениях курфюрста Ганноверского, и там стоял ганноверский гарнизон. Офицеры в тот день давали большой бал в честь другого полка, проходившего через город. Все комнаты в единственной тамошней гостинице были заняты. Мы пытались найти приют в вестибюле, у печки, и были очень опечалены перспективой провести ночь на деревянных лавках, но тут какой-то офицер, нарядно одетый для вечера с танцами, галантно обратился ко мне по-английски и сказал, что предоставляет в мое распоряжение свою комнату, поскольку сам он всю ночь пробудет на балу. Мы пошли туда, чтобы там поужинать. Когда ужин был подан, мой муж, заметив, что я ничего не ем, спросил, не плохо ли мне. Я не могла более от него скрывать, что чувствую приближение родов и мне невозможно ехать дальше. Нельзя описать его отчаяние при этих словах. Теперь уже мне пришлось его утешать уверениями, что дети рождаются повсюду и что все будет хорошо. Но из комнаты капитана надо было уходить.

Владелец гостиницы, которому знаками объяснили ситуацию, послал разбудить где-то на краю города старого парикмахера, француза по происхождению, жившего в Вильдесхаузене со времен Семилетней войны. Тот пришел очень быстро, поскольку еще не ложился из-за приготовлений к балу. Первой его заботой было побежать на поиски местного врача. Этот врач, элегантный молодой человек, явился в белых перчатках. Он вышел прямо с бала и еще не отдышался от последнего вальса. Его познания во французском языке сводились к нескольким фразам из грамматики и медицинским терминам. Поскольку я лежала на кровати, укрытая плащом, он не мог по полноте моей фигуры угадать род болезни, от которой я страдала. «Лихорадка?» — спросил он. «Да нет же», — отвечала я. «Тогда?» — продолжил он вопросительным тоном. К счастью, старый парикмахер Дени, дезертировавший из армии во время Семилетней войны, в этот момент вмешался и объяснил ему природу моей болезни. Зная, что на окраине городка можно снять две комнаты, он спросил, можно ли перевезти меня туда. Врач на это согласился и вернулся на бал. Дени побежал разбудить владельца тех двух комнат, и еще до рассвета я была там устроена.

Дом, как все дома богатых крестьян в этой части Германии, имел большие ворота, через которые можно было завезти телегу в обширный сарай, тянувшийся на всю глубину здания. Справа и слева от сарая в нижнем этаже помещались две хорошие комнаты, чистые и прилично меблированные. Маргарита с обоими моими детьми, Юмбером и Шарлоттой, поместились в одной из них. Та из комнат, что побольше, досталась мне, а мой муж устроился в примыкающем к ней чулане.

У нас, к счастью, было с собой белье и все то, что могло понадобиться маленькому существу, которое должно было появиться на свет. Я еще не испытывала сильных болей и в оставшееся время смогла заняться всякими мелкими делами по нашему устройству. Лишь на следующее утро, 13 февраля 1800 года, я произвела на свет девочку чрезвычайно хрупкого сложения, родившуюся на сроке семь с половиной месяцев. Я едва смела надеяться сохранить ее, такая она была худая и тщедушная. Увы! Я сохраняла ее семнадцать лет, чтобы она была отнята у меня, украшенная всеми дарами красоты, характера, ума и наделенная достоинствами всякого рода… Господь забрал ее у меня; да пребудет Его святая воля!

Она звалась Сесиль, милое имя, которое носит, заменив ее, та, которая читает, может быть, эти строки. Пусть она прочтет здесь также мою благодарность за все то счастье, которым она озарила мою старость.

На следующий день после того, как я родила, местный бальи{160}, который уже раз посылал за нашими паспортами, отправил одного из своих городских стражников привести к нему господина де Ла Тур дю Пена. Он сказал моему мужу на хорошем французском языке: «Мсье, ваш датский паспорт выписан на чужое имя. Вы француз и эмигрант, а в курфюршестве Ганноверском, где вы находитесь, французским эмигрантам не позволено проживать более двух суток». Господина де Ла Тур дю Пена эти слова привели в ужас. Он заявлял, что меня нельзя перевозить, так как я всего лишь несколько часов как родила. Но в отношении отъезда моего мужа бальи оставался неколебим и объявил, что он должен до исхода дня, на свой выбор, уехать дальше в Ганновер или вернуться в Бремен. Затем он добавил:

— Мсье, поскольку вы признаете, что вы француз, назовите мне свое настоящее имя.

— Ла Тур дю Пен.

— Ах, боже мой! — воскликнул бальи. — Не вы ли бывший посланник Франции в Гааге?

— Именно так.

— А, ну тогда, мсье, оставайтесь здесь сколько захотите. Мой племянник господин Хинубер еще совсем молодым человеком был посланником Ганновера в Гааге. Он часто бывал у вас, вы к нему были очень добры и т. д.

И этот достойный человек пустился перечислять ужины, чашки чаю, стаканы пунша, которые его племянник съел или выпил у нас, и контрдансы, которые тот перетанцевал у нас