Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

в гостиной. С этого момента он отдал себя в наше распоряжение, и рвение его не ослабевало. Я бы не удивилась, на самом деле, если бы он издал распоряжение всем жителям городка быть к нашим услугам. Никогда нам не оказывали такого прямодушного гостеприимства, такой изысканной заботы, как с этого момента в этом городке.

Тамошний лютеранский священник держал учеников с пансионом, и у него были еще свои дети в возрасте моего сына, говорившие по-английски. Священник приходил за ним каждый день в час рекреации, который дети проводили на снегу; снега оставалось еще два фута. Охотники приносили для меня дичь. Добрые дамы, имен которых я так никогда и не узнала, присылали мне варенья, пироги, английские и французские книги. Что до врача, то он навещал меня каждое утро… но это было для того, чтобы я ему дала урок французского языка.

Я поправилась за две недели, и на исходе третьей недели мы уехали, успев выпить чаю у бальи, у бургомистра, у кюре и т. д. В Вильдесхаузене имелась католическая церковь. Моя новорожденная дочь была там окрещена; восприемниками от купели были старый парикмахер и его жена, которая за сорок лет, что была за ним замужем, не выучила ни слова по-французски. В ту же церковь я пришла получить благословение после родов.

III

Мы поехали по дороге на Линген, чтобы попасть в Голландию. На расстояние в несколько лье нас сопровождала группа молодых людей. Они оставили нас в гостинице, где мы сделали остановку, чтобы покормить детей завтраком. Прежде чем расстаться с нами, они настояли на том, чтобы я выпила чашку немецкого питья из припасенных ими ингредиентов. Я думала, что это будет отвратительно на вкус, однако же, попробовав, я нашла питье превосходным. Оно состояло из подогретого вина из Бордо, в которое добавлены были яичные желтки и пряности. Среди тех, кто меня провожал, находился и врач. Именно по его указанию я выпила эту смесь, от которой слегка захмелела.

После этого наш достойный эскорт покинул нас с пылкими пожеланиями доброго пути. Пожелания их принесли нам удачу, поскольку ничего плохого с нами дальше не случилось, и моя маленькая дочь перенесла дорогу на удивление хорошо для ребенка, которому не исполнилось еще и месяца. Надо сказать, она не покидала моей груди ни днем, ни ночью, и я очень следила за тем, чтобы она ни разу не вдохнула ледяной воздух этих северных равнин. Без тщательного ухода, которым окружали ее Маргарита и я, она вряд ли перенесла бы такое долгое и трудное путешествие в марте месяце.

Наконец мы прибыли в Утрехт, и мой муж сразу же отправился в Гаагу, чтобы там ему выдал исправный паспорт посол Французской Республики при Батавской Республике{161} господин де Семонвиль. Этот последний, всегда поворачивавшийся туда, куда ветер дует, уже успел понравиться новому правительству, которое возглавлял Бонапарт. Господин де Ла Тур дю Пен с давних пор был близко знаком с господином де Семонвилем, так что его приняли с распростертыми объятиями и изготовили ему великолепный паспорт, подтверждающий, что он не выезжал из Утрехта с 18 фрюктидора.

Во время короткой отлучки господина де Ла Тур дю Пена в Утрехт, по величайшей случайности, заехала ненадолго госпожа д’Энен, и мой муж по возвращении из Гааги был очень удивлен, встретив свою тетушку.

Госпожа д’Энен ехала, как я полагаю, к господину де Лафайету, который после заключения договора в Кампо-Формио вышел из тюрьмы и поселился неподалеку от Утрехта, в Вианене. Я не припоминаю, откуда она приехала тогда — из Франции или из Англии. У нее всегда было два или три разных паспорта, и она в любой момент могла сменить имя и маршрут.

Мы оставались с ней два дня, а потом уехали, воспользовавшись экипажем, который хозяева отправляли в Париж и который мы обещали доставить по назначению.

Приехав в Париж, мы поселились в отеле Гранж-Бательер. Там мой муж был разбужен посреди ночи весьма необычным образом. Служитель гостиницы во время нашего ужина несколько раз слышал, как называли имя моего сына: Юмбер. Оказалось, что некоего генерала Юмбера, проживающего, как и мы, в этой гостинице, разыскивают, чтобы арестовать. Когда явились жандармы, которым было поручено произвести арест, этот самый служитель отвел их в комнату моего мужа, утверждая, что мы в тот вечер часто повторяли имя Юмбера Недоразумение вскоре разъяснилось. Жандармы, очень разозленные на этого служителя, который ввел их в заблуждение, пожаловались хозяину гостиницы. Этот хозяин оказался не кто иной, как бывший портной Пужоль. Он тогда разбогател, и его красавица-дочь позже вышла замуж за знаменитого живописца Ораса Верне.

Зять моего мужа Ламет и наш друг Брукан находились в Париже. Господин де Ламет поселил нас в очаровательном, полностью обставленном домике на улице Миромениль, где раньше жили двое его друзей, которые теперь уехали на все лето в деревню. Нам суждено было жить в домах, принадлежащих девицам. Дом в Ричмонде принадлежал актрисе, а этот дом был устроен для мадемуазель Мишло, бывшей любовницы герцога де Бурбона. Все стены были украшены зеркалами, причем в таком количестве, что мне пришлось затянуть большинство из них кисеей, настолько мне досаждала невозможность ни шагу сделать, не встретив отражения своей фигуры с ног до головы.

В Париже я нашла многих своих знакомых, уже вернувшихся из эмиграции. Все молодые люди в этот момент обращали свои взоры к восходящему солнцу — госпоже Бонапарт, поселившейся в Тюильри в апартаментах, отделанных заново, как по волшебству. У нее уже были повадки королевы, но королевы самой милостивой, самой любезной, самой предупредительной. Хотя и не обладая особенно острым умом, она все же хорошо поняла планы своего мужа. Первый консул доверил своей жене миссию привлечь к нему высшее общество. Жозефина на самом деле убедила его, что сама принадлежала к этому обществу, что было не вполне так. Была ли она представлена ко двору? Бывала ли в Версале? Мне это неизвестно, но благодаря имени ее первого мужа, господина де Богарне, это было вполне возможно. Как бы то ни было, даже если принять, что она была представлена ко двору, она и тогда принадлежала бы к категории тех дам, которые после своего представления появлялись при дворе лишь на Новый год. Мы их дерзко называли «волокушами». Их распознавали по тому стеснению, которое им причиняли «панье» и юбки их придворных платьев — в них они запутывали и свои ноги, и ноги своих соседок. Еще они отличались тем,