Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

желание поступить во флот, и, поскольку я хорошо знала генерального комиссара флота в Бордо господина Бержевена, я выхлопотала, чтобы его приняли во флотскую школу кандидатом. В момент отъезда бедный мальчик был в отчаянии. Он попросил у меня разрешения писать мне о своих успехах в учебе, и я обещала обязательно ему отвечать. Эта пылкая душа и сердце, пронзенное — увы! — чувством, о котором он не догадывался, нуждались в уверенности, что успехи его меня интересуют. Но не будем прерывать на середине этот печальный рассказ; я хочу его продолжить.

Юный де Бар отправился в Бордо, где учился с таким необыкновенным отличием, что через год, после экзаменов у знаменитого Монжа, его послали в Брест в звании кандидата второго класса. Когда он заехал меня навестить по пути в прекрасную школу, из которой ему предстояло выйти уже офицером, счастье его не поддавалось описанию; его обуревала гордость и жажда славы. Когда он, облаченный в мундир, вошел в гостиную, я сначала его не узнала. Он вырос и окреп. Я с интересом говорила с ним о его успехах в учебе. Он со слезами на глазах отвечал: «Это ваших рук дело». Бедный мальчик! В Бресте на первом экзамене он показал такие же успехи. Его повысили в звании до кандидата первого класса и послали в плавание на военном корабле. Но надо было много заниматься. Он посвящал этому ночные часы. Избегая вводить мать в расходы, он плохо питался. Пришла болезнь; его кровь, сожженная занятиями и ночными бдениями, воспалилась. В несколько дней болезнь унесла его, и на мою долю выпала жестокая обязанность сообщить об этом его матери. От него осталась лишь небольшая готовальня, которую прислали домой. Ее когда-то подарил его отец моему свекру, и я отдала ее ему в подарок.

После моих собственных горестей смерть этого милого юноши составляет самое печальное мое воспоминание. Чувство, которое я вызвала в нем, было факелом, который его осветил, но при этом он же его и пожрал. Его смерть вызвала у меня почти что угрызения совести, поскольку без моего вмешательства в его жизнь он жил бы себе мирно, пусть и в невежестве, но все-таки жил бы. Его мать, оплакивая его, все же не держала на меня зла за то, что я развила в нем способности, которые она оставляла дремать. Кем бы он стал без меня? Отвечала ли бы его жизнь тому, чем она обещала быть через мое участие?

II

Но вернемся в Буй. Вскоре после того, как мы там поселились, к нам приехала кузина моего мужа госпожа де Морвиль. Она лишилась всего имущества, которым владела во Франции, и средства ее состояли главным образом из пенсии в 40 фунтов стерлингов, которую ей выплачивала Англия. Пенсия была ей назначена как вдове старшего офицера французского флота, который поступил на службу и получил чин в Англии — поступок, заметим мимоходом, довольно скверный. У нее была сестра, муж которой, господин де Вилледон, душой и телом служил Республике. Господин де Вилледон имел несчастье быть дворянином, и жена его была очень хорошего происхождения. Они решили, что должны, как тогда выражались, «внести задаток» Революции, и с этой целью купили поместье госпожи де Морвиль со всем движимым имуществом. Возвращаясь во Францию, госпожа де Морвиль еще полагала, что господин де Вилледон купил ее поместье, чтобы возвратить его ей. Но вскоре она была избавлена от своего заблуждения и получила от своего имущества меньше, чем ничего: 500 или 600 франков ренты, при отсутствии крыши над головой. Мы предложили ей приют. Она приняла его с той сердечной простотой, которая отличает подлинно благородных людей. Не наделенная особым умом, она имела очень возвышенную душу и превосходный характер, лишенный тех мелких неудобств, которые часто нарушают домашнюю жизнь больше, чем подлинные недостатки, когда у человека находится достаточно самообладания, чтобы такие недостатки скрывать. Госпожа де Морвиль нежно любила господина де Ла Тур дю Пена. Будучи на четыре года старше, она знала его с самого детства. У нас ей жилось очень счастливо. Ее единственный сын воспитывался в школе, основанной знаменитым Берком для молодых эмигрантов. Вернувшись из Англии в восемнадцать лет без какого-либо состояния, он записался в полк конных егерей простым егерем по протекции полковника, господина де Ла Тур Мобура. Эту протекцию он получил по инициативе госпожи д’Энен и благодаря посредничеству господина де Лафайета.

Госпожа д’Энен приезжала в Буй несколько раз за те восемь лет, что мы там прожили. В первый свой приезд, который продолжался несколько месяцев, она привезла ко мне дочь господина де Лалли, вышедшую из пансиона госпожи Кампан, и просила завершить ее образование. Мадемуазель де Лалли было около пятнадцати лет. Я с удовольствием приняла ее. Она была милая, добрая, освоила довольно хорошо правописание, музыку и танцы. Что до ума, то его воспитание было совершенно запущено. Я понимала, что порученная мне миссия потребует большого труда и ответственность эта будет для меня нелегкой. Мой муж, тем не менее, убедил меня принять ее, а его желание было для меня законом, против которого у меня и мысли не было возражать. Поскольку у нас было слишком мало средств, чтобы без затруднения взять на себя дополнительные расходы, тетушка пожелала, чтобы господин де Лалли выдал нам на пансион своей дочери сумму, эквивалентную той, что он платил за нее у госпожи Кампан. Принять такое условие показалось мне немного унизительным, но все же мы на него согласились. За господином де Лалли, кроме того, сохранялась забота о приобретении всего, что было нужно для его дочери. Ей не пришлось жаловаться на то, как это все было устроено, и я, со своей стороны, могу сказать, что нам не пришлось об этом жалеть. Занимаясь с мадемуазель де Лалли, я отрепетировала то воспитание, которое позже должна была давать своим дочерям. Мой муж взял на себя преподавание ей истории и географии. Преподавание английского языка, о котором она уже имела некоторое понятие, досталось мне, а учитель моего сына давал ей уроки итальянского языка. Наши общие чтения вслух также пошли ей на пользу. Она очень полюбила моих детей, особенно Сесиль, для которой она стала первой воспитательницей. Очень добрая, характера верного, хотя и несколько скрытного, она хорошо ладила с госпожой де Морвиль, поскольку ни та, ни другая не отличались особым умом. Я недалека от мысли, что обе они питали ко мне чувства, близкие более к уважению и страху, чем к