Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

любви. Что бы ни говорили, я не властна. Я никогда не требовала от тех, с кем жила, больше того, что они могли дать. Ссориться «из-за чувств» мне всегда казалось самой абсурдной вещью на свете, если речь не идет о чем-то таком, от чего зависит судьба всей жизни.

Скверное состояние наших дел беспокоило нас не в последнюю очередь потому, что нам с мужем приходилось думать о будущем наших детей. Земля в Буе, от которой осталась только ее территориальная ценность, мало что давала. Война с Англией обратила в ничто цены на вино, особенно на белые вина, которые и так уже в наших краях ценились мало. Их покупали по 4–5 франков за бочку. Мой муж устроил винокурню, чтобы производить о-де-ви{164}, и вошел в большие расходы, чтобы привести ее в должное рабочее состояние. Но доходов от этой коммерции едва хватало нам на жизнь, а скоро уже надо было думать о будущем сына. Эта мысль все время терзала нас.

Наша тетушка и господин де Лалли писали нам из Парижа, что все те, кого мы прежде знали, встали на сторону правительства. Только что был опубликован конкордат{165}, и восстановление в правах религии произвело огромное впечатление в наших краях. До этого люди могли присутствовать на службе только в комнатах, если не совсем уж втайне, то по крайней мере так тихо, чтобы не скомпрометировать священника, почти всегда из числа вернувшихся эмигрантов. Так что, когда в Бордо приехал уважаемый архиепископ господин д’Авио де Санзэ, а самозванец исчез без следа, это была безумная радость. Мы имели честь принимать архиепископа у себя в Буе первые два дня после его въезда в епархию. Мы собрали у себя, чтобы его встретить, всех добрых кюре из наших прежних владений, насчитывавших девятнадцать приходов. Большинство из них, недавно назначенные, вернулись из-за границы. Другие прежде скрывались у своих прихожан или в частных домах. Наш святой архиепископ вызвал всеобщее обожание. Его вступление в Бордо было триумфальным. Благодарность, которую испытывали люди, обращалась на великого человека, державшего в своих руках бразды правления. Когда он объявил себя пожизненным консулом{166}, она проявилась почти единодушным одобрением этого решения со стороны тех, кто должен был за него голосовать.

Вскоре, наконец, в коммунах появились списки, где надо было вписать свое имя и ответить «да» или «нет» на вопрос, должен ли пожизненный консул провозгласить себя императором{167}.

Господин де Ла Тур дю Пен пребывал в чрезвычайном возбуждении, пока не решился поставить «да» в списке по Сент-Андре-де-Кюбзаку. Я видела, как он в одиночку прогуливается по аллеям в саду, но не позволяла себе вмешиваться в его колебания. Наконец, однажды вечером, он пришел домой, и я с удовольствием узнала, что в итоге своих размышлений он только что написал «да».

Можно заметить, что я несколько смешиваю эпохи. Конечно, я не описываю по порядку все события, наполнявшие те восемь лет, что мы провели в Буе. Шесть месяцев из этого времени были для меня очень приятны. Это были месяцы, когда у нас жила госпожа де Дюрас со своими детьми.

Нашей тетушки тогда с нами не было, что не слишком нас огорчало. Несмотря на свое остроумие, доброту и ту дружбу, которую она питала к своему племяннику — поскольку, по моему мнению, меня она никогда не любила иначе как по ассоциации с ним, — жить с нею было утомительно. Невоздержность ее характера лишала повседневную жизнь всякого удобства. Нужно было разделять ее взгляды на любой предмет. Мы совершенно покорялись ее воле и ее фантазиям, но даже этого не доставало, чтобы обеспечить покой. Когда она находилась в Буе с господином де Лалли, ее властный характер находил себе жертву в нем, что давало нам немного отдыха. Выражаясь вульгарно, она вертела им, как хотела. Хотя она и принесла ему величайшую пользу, поставив свой собственный сильный характер на место того, который должен был бы иметь этот толстяк, представлявший собой лишь набор слов, она все равно делала его несчастным. Она возражала ему во всем, заставляла его работать над серьезными вещами, когда его склонности побуждали его заниматься одними лишь глупостями. На самом деле вкус у него был к этому. Никогда еще не бывало так мало ума в таком грузном человеке.

III

Госпожа де Дюрас приехала в Буй, чтобы у нас дождаться мужа, который должен был за ней заехать и отвезти в Дюрас, семейную вотчину, расположенную между Бордо и Ажаном. Они недавно купили замок Юссе, в который госпожа де Керсен, мать госпожи де Дюрас, вложила средства от продажи своего дома на Мартинике. Герцогиня де Дюрас, мать Амеде, добавила к ним 400 000 франков из своих собственных средств. Этот прекрасный дом стоил им 800 000 франков, и это была превосходная сделка.

При встрече с Клер, которую я оставила в Теддингтоне в плену несчастной страсти к ее собственному мужу, я нашла ее совсем другой. Она стала одной из тех, кто задавал тон в антибонапартистском обществе Сен-Жерменского предместья. Не имея возможности выделиться красотой лица, она имела достаточно здравого смысла, чтобы отказаться претендовать на это. Она поставила себе целью блистать умом, что было ей легко, поскольку ума у нее хватало, и способностью делать дела, необходимым качеством, чтобы занимать первое место в том обществе, в котором она жила. В Париже необходимо по каждому вопросу оставлять за собой окончательное решение, иначе тебя раздавят; говоря военно-морским языком, надо подавлять огневой мощью. Ее от природы высокомерный и властный характер более всего приготовлял ее играть такую роль. Я не знаю, внимала ли она когда-нибудь языку более или менее явного кокетства, но я склонна этому верить. Во время своего пребывания в Буе она завязала очень оживленную переписку с господином д’Ангоссом, имея целью утешить его в горе от кончины его жены, урожденной мадемуазель де Шалон. Письма, которые она от него получала — а некоторые из них она мне показывала, — показались мне письмами человека, вполне расположенного к тому, чтобы быть утешенным. Когда я ей об этом сказала, она объявила меня чересчур добродетельной и даже несколько провинциальной. Я полагаю, что по возвращении в Париж она нашла господина д’Ангосса уже в красном камергерском мундире. Как и многие другие, он облекся в него из осторожности. Император говорил: «Я открыл им свои прихожие, и они все туда ринулись». Слова эти не могут показаться вызывающими, поскольку