Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина

как поднимали ноги, проходя по галерее в Версале. В этой галерее паркет был гладкий, как лед, и мы, элегантные постоянные посетительницы Версаля, скользили по нему в своих белых туфельках, как на коньках. Невыполнение этого абсурдного требования последней моды безоговорочно заслуживало даме звание «волокуши».

Господина де Богарне я каждый день встречала в свете с 1787 по 1791 год. Поскольку с господином де Ла Тур дю Пеном он также много встречался, когда мой муж был адъютантом господина де Буйе во время войны в Америке, господин де Богарне однажды ему сказал: «Приходи ко мне, я тебя представлю своей жене». Господин де Ла Тур дю Пен однажды к ним приходил, но больше с тех пор там не бывал. Общество, собиравшееся в их гостиной, было не то, что у нас. Господин де Богарне, однако же, бывал повсюду, поскольку за время войны свел знакомство со многими видными фигурами из общества. Он был хорош собой, и в те времена, когда танец был искусством, по заслугам носил титул самого прекрасного танцора в Париже. Я много с ним танцевала; так что, когда я узнала о его гибели на эшафоте, это у меня вызвало самое горестное чувство. Память моя представляла мне его только в контрдансе… Какой ужасный и разительный контраст!

IV

Я снова встретилась с господином Талейраном, чувства которого ко мне оставались прежними: он был любезен, но полезен по-настоящему не был. Последние два года он столь эффективно трудился над своим обогащением, что теперь жил в прекрасном собственном доме на улице Анжу, посмеиваясь втихомолку над намерением примкнуть к правительству, которое он видел у всех возвращавшихся во Францию. Он мне сказал:

— А что делает Гуверне? Он хочет чего-нибудь?

— Нет, — ответила я, — мы рассчитываем поселиться в Буе.

— Тем хуже для него, — воскликнул он, — какая глупость!

— Но, — возразила я, — мы не в состоянии оставаться в Париже.

— Ерунда, — отвечал он, — когда хочешь, деньги всегда найдутся.

Что за человек!

Как только госпожа Бонапарт узнала от госпожи де Баланс и госпожи де Монтессон о том, что я в Париже, она пожелала, чтобы я к ней пришла. Привлечь к себе женщину еще молодую и при этом бывшую очень модную придворную даму — это была, смею сказать, победа, которой ей не терпелось похвастаться первому консулу. Я поэтому заставила себя немного поупрашивать, чтобы придать большую цену моему снисхождению. Наконец, однажды утром, я с госпожой де Баланс поехала к госпоже Бонапарт. Я нашла ее в гостиной в окружении женщин и группы молодых людей, которые все были мне знакомы. Госпожа Бонапарт подошла ко мне с возгласом: «А! Вот она!» Она усадила меня рядом с собой и наговорила мне множество любезностей, повторяя: «Как она похожа на англичанку!», что некоторое время спустя уже перестало быть похвалой. Она оглядела меня с головы до ног, и внимание ее особенно привлекла толстая коса из светлых волос вокруг моей головы; она не могла отвести от нее глаз. Когда мы встали, чтобы уходить, она не смогла удержаться и спросила тихонько у госпожи де Баланс, действительно ли эта коса сплетена из моих собственных волос.

Госпожа Бонапарт говорила со мной о моей мачехе госпоже Диллон с большой доброжелательностью и выражала желание познакомиться с моей сестрой Фанни, которая ей самой приходилась племянницей, поскольку матери мадам Диллон и Жозефины были сестрами. В продолжение разговора она сказала, что все эмигранты скоро вернутся, что она этому очень рада, что люди уже достаточно настрадались, что генерал Бонапарт желает прежде всего положить конец невзгодам Революции и т. д., — всё сплошь ободряющие слова. Она также спросила, как поживает господин де Ла Тур дю Пен, и выразила желание его увидеть. Она собиралась уезжать в Мальмезон{162} и пригласила меня приехать туда. Во всех отношениях она была очень любезна, и я ясно увидела, что первый консул поручил ей департамент придворных дам, чтобы она заботилась о завоевании их на свою сторону, когда будет с ними встречаться. Дело это было вовсе не трудным, поскольку все они поспешили навстречу зарождающейся власти, и я не знаю никого, кроме меня самой, кто бы отказался стать придворной дамой императрицы Жозефины.

В Париже я снова встретила генерала Шелдона. Мы с ним воспитывались вместе, и он относился ко мне, как друг и брат. Этого несчастного человека поразила ужасная болезнь, которая положила конец его военной карьере, обещавшей блестящие перспективы. После всех кампаний, в которых он участвовал, дослужившись до чина бригадного генерала, у него началась эпилепсия с частыми припадками. Его назначили комендантом маленького пограничного городка Драгиньян с небольшим гарнизоном. В Париж он приехал, чтобы попытаться получить что-то получше через генерала Кларка, будущего герцога дю Фельтра, который был его товарищем по оружию в Диллоновском полку. Не имея личного состояния, он совершил большую глупость, женившись по любви на дочери нотариуса из Драгиньяна, у которой всего богатства была только красота. Этот бедняга Шелдон всю свою жизнь совершал один неловкий поступок за другим. Его воспитал наш общий дядюшка, архиепископ Нарбоннский, и совсем молодым поручил моему отцу, который записал его в свой полк. Именно Шелдон привез знамена, захваченные при взятии Гренады. Эта победа, одержанная благодаря отваге гренадер Диллоновского полка, которые под командованием двадцатидвухлетнего Шелдона пошли на приступ, принесла ему патент полковника. Храброму юноше это только навредило, потому что с этого момента стало невозможным использовать его в прежней должности. После заключения мира он был приписан в сопровождение гусарского легиона де Лозена. Это не принесло ему никаких выгод, кроме обязанности купить себе форму, стоимость которой намного превосходила годовое жалованье. Потом он уехал в Англию по приглашению знаменитого красавца полковника Сен-Леже, близкого друга принца Уэльского. Этим долгим отступлением я подвожу к рассказу об одном замечательном событии, в котором мой кузен сыграл заслуживающую упоминания роль. Живя у принца и будучи осыпан его милостями, именно он, в своем качестве англичанина католического вероисповедания, был свидетелем бракосочетания принца Уэльского с госпожой Фицгерберт. Очень многие отрицали, что это бракосочетание имело место. Поскольку госпожа Фицгерберт была католичка и венчание проводил католический священник, вполне уместно предположить, что необходимые разрешения были получены. Этим объясняется, почему самые строгие католические дамы, и в числе прочих моя тетушка леди Джернингем, продолжали с ней видеться, несмотря на обнародование ее союза с принцем Уэльским.

Не могу объяснить почему, но мы с господином де Ла Тур дю Пеном так никогда и не были занесены в список эмигрантов.