Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Автобиография все росла и росла, и, должен признаться, даже у меня возникли нехорошие предчувствия, когда я написал пятьдесят тысяч слов и при этом только-только дошел до начала дневника. Что же я напишу с его помощью, если могу написать столько лишь по памяти?

Еще работа над автобиографией доказала, что я был прав: в моей жизни не хватает элементов возвышенной драмы. Как сами видите по этому ретроспективному обзору моего бытия, вся остросюжетность сводится к отказам медицинских школ или ссорам с начальством в Бостонском университете. Не лучший материал для леденящего кровь саспенса.

Но стоило это понять, как я сосредоточился на другом. Я попытался следовать совету Пола Надана и писать о повседневном весело. Своим писательским талантом я рассчитывал замаскировать непрезентабельность событий.

Один мой поклонник после выхода автобиографии воодушевленно заявил, что читал с большим интересом и не мог оторваться – все читал, читал и читал, хохоча на каждой странице.

Я с любопытством поинтересовался:

– А вы заметили, что там ничего не происходит?

– Заметил, – ответил он, – но мне было все равно.

(Тот же ответ я слышу, когда спрашиваю читателей насчет того, что в моих романах нет захватывающего дух действия. Ну, если уж им все равно, то мне и подавно.)

И еще в попытке сделать автобиографию необычной я старался писать в чисто хронологическом порядке. В этом мне помог дневник.

Другими словами, я пытался описать свою жизнь ровно так, как ее жил: все нити повествования перепутаны, никаких намеков на то, что произойдет в будущем. Это, как я думал, придаст реализма – и еще этого (насколько мне известно) не делал ни один другой человек, работающий над автобиографией, по крайней мере, не с такой интенсивностью.

Более того, при хронологическом подходе я старался подавать события как можно достовернее (и смешнее), избегая чрезмерной субъективности. Я рассказывал, что влияло на меня внешне, но сравнительно мало внимания обращал на мысли и ощущения, кипевшие внутри.

Доведя историю своей жизни до конца 1977-го (когда я завершил автобиографию), я написал 640 тысяч слов – в книгу уместилось бы девять «Стальных пещер».

Я переживал о том, что скажет Кэтлин, когда я принесу рукопись. Трясся от страха перед мыслью о вердикте: «Придется урезать вдвое, Айзек» и готовился ответить: «Не допущу».

Я был практически уверен, что придется забрать рукопись и пытаться всучить ее Crown или Houghton Miflfin. Окидывая горестным взглядом коробки со страницами, я чувствовал, что никому-то они не нужны.

И все-таки я принес автобиографию в Doubleday, вложив максимальную уверенность в осанку и выражение лица, и сказал:

– Вот, Кэтлин. Это – все.

(Я не предупреждал об объеме, а поскольку управился всего за девять месяцев, вряд ли она ожидала чего-то длиннее, чем обычный роман.)

Она бросила настороженный взгляд на коробки и посовещалась с Сэмом Воном, заслужившим мою вечную благодарность за следующие слова:

– Ну, тогда выпустим в двух томах.

Так и случилось. Первый том вышел в 1979-м, второй – в 1980‐м.

Долго обсуждалось название. Я хотел назвать книгу «Как я помню» («As I Remember»), что фактически очень точно, но в Doubleday просили чего-то подраматичнее, чего-то в духе названия романа. Я растерялся и спросил:

– Например?

Кто-то (возможно, Сэм) ответил:

– Найди какое-нибудь малоизвестное стихотворение и возьми из него цитату.

И я тогда подобрал такой малоизвестный отрывок:

Коль память зелена, коль жив восторг,

Картины жизни четко видим мы.

Ликуем, позабыв про быта сор.

Пусть все старо, но чувства вновь свежи.

Я слабо представлял, что все это значит, и меня это устраивало. Вот я и назвал первый том автобиографии «Коль память зелена», а второй – «Коль жив восторг».

Я бы хотел продолжить это издевательство и наречь ретроспективную книгу, которую вы сейчас читаете и которую могут принять за третий том автобиографии, «Картинами жизни», но, переживет ли название вмешательство редактора – не знаю.

Когда вышел первый том, я получил из Doubleday жалобный звонок. Они не смогли найти источник цитат и просили имя автора стихотворения. Я по своему обыкновению ответил правду: «Я сочинил его сам». В результате стихотворение в обоих томах приписали поразительно плодовитому поэту – Анониму.

После выхода первого тома я получил достаточное количество писем с вопросом, когда ожидать второй. Как только появился второй, стали поступать вопросы о третьем. Я неизменно отвечал: «Третий том сперва еще надо прожить».

Я собирался написать его в 2000 году (хорошее круглое число), чтобы отметить свое восьмидесятилетие. Однако обстоятельства, о которых я еще расскажу позже, вынудили отпраздновать им семидесятилетие.

«Коль память зелена», кстати говоря, – моя 200-я книга. Однако еще я написал для Houghton Miflfin «Опус 200» («Opus 200») – и номинально он считался моей 200-й книгой. В Doubleday не желали уступать Houghton Miflif n честь пересечь черту в 200 книг, и тогда я сказал (я всегда ищу простое решение): мне ничего не мешает считать обе книги двухсотыми, а следующая будет 202-й.

На это оба издателя согласились и даже выпустили в The New Tork Times Book Review совместный анонс обеих книг. Возможно, это единственный случай в истории, когда два издателя сплотились в одной рекламе.

134. Сердечный приступ

У отца, как я писал выше, в сорок два развилась стенокардия. Сложно не впасть в суеверия и не верить, что повторишь судьбу отца – по крайней мере в отношении физических заболеваний. Потому я слегка переживал перед наступлением сорок второго дня рождения.

Впрочем, тревожная дата пришла и ушла, и я отметил сорок третий и сорок четвертый дни рождения без всяких признаков боли в груди. И все же так нервничал, что еще в 1944-м начал заниматься снижением веса, благодаря чему по прошествии десятилетий на момент написания этой книги вешу на тридцать килограммов меньше своего максимума.

Я даже пятьдесят седьмой день рождения встретил без каких-либо признаков надвигающейся беды, но 9 мая 1977-го, пока ходил по делам, почувствовал отчетливый дискомфорт в грудной клетке и начал задыхаться. Я остановился – симптомы прекратились. Я двинулся с места – и они вернулись.

По спине пробежал холодок: я знал, что это такое. Пятнадцать лет я избегал отцовской болезни, но теперь, в пятьдесят семь, она меня наконец настигла. Это была стенокардия. Привычка есть слишком много и слишком неразборчиво привела меня к закупориванию коронарных артерий и переходу мышц сердца на