Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Я не знал, как быть. Следовало сразу посоветоваться с Полом Эссерманом, но меня ждал напряженный график выступлений, и его не хотелось прерывать. В конце концов, отец прожил со стенокардией тридцать лет, а значит, и я смогу. Пятьдесят семь плюс тридцать – это восемьдесят семь, хороший срок. И я решил выкинуть это из головы, пока не пройдет период выступлений, а между тем следить за скоростью передвижения, чтобы Джанет ничего не заподозрила.

Так я продолжал следовать графику, и 16 мая мы поехали в Колледж Хаверфорд рядом с Филадельфией, где на следующий день от меня ждали речь для выпускников. (Это тот самый случай, когда меня и попросили выступить на пятнадцать минут, а засекший время студент увидел, что я, ни разу не взглянув на часы, проговорил четырнадцать минут тридцать две секунды.)

После речи мы поехали в Филадельфию, где планировалось еще два выступления, и в 1:30 18 мая 1977 года я внезапно вскочил в постели – меня разбудила резкая боль от, как мне казалось, супернесварения желудка. Боль была резкая, словно от камня в почках, вот только в другом месте – в верхней части живота.

Не в силах лечь, сесть или встать (как и при тяжелом приступе камней в почках), я, задыхаясь, сказал Джанет, что, если умру, то не хочу стенаний и слез, пусть она живет счастливо, а благодаря моему завещанию ни ей, ни детям никогда не придется переживать о деньгах.

Она дала мне спазмолитик, и в 3 часа ночи боль пошла на убыль, как и после приступа камней в почках. Когда она пропала, я лег с чувством невероятного облегчения и освобождения.

– Как ты себя чувствуешь, Айзек? – робко спросила Джанет.

– Прямо сейчас? Словно я умер и попал в рай, – прошептал я и провалился в сон.

На следующий день я все еще чувствовал слабость, но не послушал требований Джанет сходить к врачу. Шоу должно продолжаться, и я провел оба выступления. (Причем так получилось, что одно – перед полным залом кардиологов, и никто не определил по моему выражению и осанке, что произошло со мной две ночи назад.)

Вечером восемнадцатого числа, пока мы еще не уехали из Филадельфии, Джанет позвонила Полу Эссерману и описала мое состояние. На Пола повлияли мои слова, что боль в животе очень напоминала боль от камней в почках, и он предположил, что проблема может заключаться в желчном камне, раз все прошло после приема спазмолитика. (Ни ему, ни Джанет я не рассказал о приступах стенокардии.) Пол советовал после возвращения не тянуть с визитом к нему.

Когда мы двадцатого числа приехали в Нью-Йорк, Джанет посылала меня к Полу, но я уже заподозрил нехорошие новости и отказался идти. 25 мая у меня был назначен обед с Сэмом Воном и Кеном Маккормиком из Doubleday, и я не хотел его пропускать, поскольку собирался там намекнуть на увесистость автобиографии, чтобы они успели свыкнуться с этой мыслью.

После обеда я дошел до кабинета Пола, находившегося в полумиле оттуда, и взбежал по лестнице – просто чтобы проверить, смогу ли. Пол сделал мне ЭКГ, и, как только игла сдвинулась с места, по выражению его лица я узнал все, что хотел знать (или, вернее, не хотел). Это не желчный камень; это сердечный приступ.

– Все плохо? – спросил я.

– Не так уж плохо, раз ты еще жив после пробежки по лестнице, – сказал Пол. – Зачем ты это сделал? Как бы я себя почувствовал, если бы у тебя остановилось сердце прямо на моем пороге?

– Явно лучше меня, – сказал я. – Но раз уж все не так плохо, я просто вернусь к своим делам.

– Нет, Айзек. Ты немедленно ляжешь в больницу.

– Не могу, – сказал я. – Послезавтра я выступаю с речью для выпускников университета Джонса Хопкинса.

– Не выступаешь.

– Почему? Неделю я прожил. Проживу и еще два дня.

– А если во время речи ты умрешь прямо на трибуне?

– Это будет смерть на работе, – твердо заявил я.

Вот это, похоже, ужасно рассердило Пола. Врачи как будто мнят, что только у них есть профессиональные обязательства. Он выбежал на улицу, поймал такси и (с помощью моей жены-предательницы) затолкал меня в него. Уже через полчаса я лежал в палате интенсивной терапии.

Сразу перед этим я позвонил с новостями Кэтлин Джордан и заверил, что выживу, несмотря на все старания врачей. Затем поручил Джанет позвонить в университет Джонса Хопкинса и объяснять, почему я их подвел, а заодно отменить и другие мои договоренности.

Я впервые отменял выступление, поэтому из-за случая с Джонсом Хопкинсом испытывал сильную неловкость. Позже я написал им письмо с извинениями и обещал одно выступление бесплатно. В 1989 году университет напомнил о долге, и, хоть прошло двенадцать лет, я сдержал слово. Поехал в Балтимор и выступил бесплатно.

В 1977-м мои речи подхватил Бен Бова, причем справился отлично. Но потом этому злодею хватило наглости попросить организаторов выступлений, чтобы чеки направляли мне. К счастью, они догадались позвонить в больницу и спросить, правда ли это, и я пришел в ярость. Все чеки остались у Бена – и поделом ему.

Надолго я в больнице не задержался – уже скоро стало ясно, что интенсивная терапия мне не нужна. Я нуждался в отдыхе и восстановлении, и Пол Эссерман потребовал выделить на это минимум шестнадцать дней. Мне стало ужасно скучно уже через три часа, о чем я и сообщил. Не жалея слов.

Пол посоветовался с Джанет, и она сказала, что я работаю над черновиком автобиографии и без возражений останусь в больнице, если она его мне принесет. Одна проблема – я не делал копий, и Джанет боялась, что по дороге в больницу потеряет рукопись или с ней что-нибудь случится.

Поэтому она отнесла рукопись в Doubleday, где ее фотокопировали, чтобы при необходимости восстановить, а затем принесла в больницу. Я работал над текстом день за днем и очень радовался, что не теряю время даром.

Меня навещал Бен Бова и, увидев разложенные по койке страницы, спросил, чем это я занимаюсь. Я объяснил:

– Я включу в эту автобиографию все глупости, что говорил или делал в жизни.

– Да? – спросил он, глядя на страницы. – То-то она такая длинная.

Благодаря работе над автобиографией я пребывал в таком хорошем расположении духа, что приходившие каждое утро врачи-резиденты отмечали это с удивлением. Обычно в отделении кардиологии – только подавленные пациенты (сердечный приступ – сомнительный повод для веселья), поэтому мои шутки и смех стали