Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

реже раза в неделю, и благодаря им образ войны распадается на две неравные части. В одной — многомесячные позиционные бои, «на западном фронте без перемен», еще одно достижение военного новояза — бабкосела, то есть маленькие населенные пункты, в которых уже никто кроме стариков не живет, и за которые ежедневно гибнут сотни солдат — нанимаемых государством за деньги российских и хватаемых на улицах ТЦК-шниками украинских. Эта война — страшная, жестокая, долгая и бессмысленная. А есть другая война, та, в которой горят НПЗ — и преувеличением ли будет назвать ее гуманной? Человеческих жертв в ней, как правило, нет, страдает только инфраструктура и снабжение, ну и кроме того — в отличие от войны за бабкосела, в которой силы выглядят примерно равными, по ударам по НПЗ явно лидирует Украина, в этой войне у нее преимущество. И почему-то именно этого преимущества ее предлагает лишить Макрон. Представьте, что началось бы, если бы с предложением перестать наносить удары по энергетическим объектам выступил Дональд Трамп — о, тут бы все как один встали против этого гопника, циничного дельца и агента Путина, мечтающего, как известно, принудить Украину к капитуляции. То ли дело Макрон, само имя которого символизирует непримиримость к российскому диктатору и его агрессии, и если даже французский президент предлагает Украине отказаться от самой выигрышной для нее линии военного поведения — к нему стоит прислушаться, он надежный друг Украины, он на протяжении трех лет непрерывно выражает ей поддержку и, конечно, не станет подыгрывать российской стороне.

Но мы же обещали не цепляться к логике. Да и что такое логика в этой войне — война идет три года, роли уже расписаны, все давно определились, за кого они болеют, и у того же Трампа репутация объективно пропутинская, а в наше время репутация сильнее всего, и даже если подозрения в пророссийскости Трампа ни на чем не основаны, эти подозрения сами по себе становятся фактором, всерьез влияющим на ход войны. Провал трамповской сделки исключает (по крайней мере, на время) американского президента из мирного процесса. Теперь ход за теми, кого не смущает костюм Зеленского, кто верит в справедливый мир и занимает, процитируем журналистку Би-би-си еще раз, этически четкую позицию. Судя по предложениям Макрона, у этой фракции западных лидеров в запасе еще много интересных идей, каждая из которых приблизит справедливый мир, ну а если не приблизит — будут новые идеи, ради которых можно будет собрать новый саммит.

Трампа настолько все не любят, что на его фоне любое издевательство вроде предложенного Макроном выглядит как будто приемлемым. Это оруэлловщина, это безумие, это абсурд, но надо, видимо, как-то учиться в этом абсурде жить — если противостоять ему не получается у президента США, наверное, вообще ни у кого не получится, а если так, то и волноваться не о чем. Новая терминология — «справедливый мир», «этически четкая позиция», «понять непонимание», — пополняет словарь, начавшийся с «полномасштабного вторжения», и как на этом языке сформулировать даже сам образ желаемого мира — пусть, наверное, об этом думает Владимир Зеленский, а тем, кто за три года освоился в положении болельщика — либо подстраиваться под новые обстоятельства, либо заканчивать болеть. Стандартный риторический прием в спорах диванных воинов — почему ты не в окопе? — спросишь, и оппонент смущается и либо замолкает, либо начинает хамить, а смущаться ведь и нет повода, не быть в окопе — это вообще колоссальная привилегия, счастье, тем более очевидное, что можно ведь вообразить, как тот, кто на самом деле в окопе, воспринимает всю эту риторику «справедливого мира». Трех лет действительно более чем достаточно, чтобы определиться, и если на наших глазах торжествует представление, в котором прекращение огня это капитуляция, а продолжение войны это стремление к справедливому миру — оставим право болеть и сопереживать тем, кто верит в эту абракадабру. Когда и они поймут, что фетишизация справедливого мира не подразумевает хорошей развязки в принципе, тогда поговорим.

7 марта 2025

В России принято бояться революционных потрясений, но этот страх как будто не распространяется на революции сверху (стоит вспомнить, что в отечественной политической литературе этот термин, возможно, с подачи самого Сталина, курировавшего издание, впервые был использован в «Кратком курсе»; там революцией сверху была вполне корректно названа коллективизация) — за 25 лет пребывания у власти Владимир Путин несколько раз радикально менял систему отношений в государстве и обществе, последовательно ломая сложившиеся модели и выстраивая диктаторский режим, после начала войны приобретший даже некоторые признаки тоталитаризма. Возможно, в этом и секрет внезапной лояльности самых неожиданных в этом смысле нонконформистов — от покойного Эдуарда Лимонова и его партийцев до нынешних «красных националистов». Если власть на каком-то витке приходит к тому, за что прежде боролись оппонировавшие ей радикалы — значит, время оппонировать прошло, наступило время поддержки (которая, впрочем, почему-то в большинстве случаев не становится взаимной — спишем это на косность и неповоротливость системы), и те, кто на фоне регулярных радикальных перемен, инициируемых Путиным, сами требуют что-то менять, выглядят довольно глупо — им что, перемен мало? — и удивительно, что за четверть века так и не возникло вообще ни одной политической силы, которая бы спорила с властью с консервативных и контрреволюционных позиций, требуя оставить все как есть или вернуть, как было раньше — до войны, до обнуления, до Крыма, до Беслана, до Путина, хотя даже сейчас образ, скажем, медведевской России конца нулевых кажется вполне достижимым и более приемлемым, чем та «другая Россия», которую последние три года строит Владимир Путин; можно представить, кому неуютнее на очередном кремлевском торжестве — политикам с допутинским опытом (условной Валентине Матвиенко, помнящей и, надо полагать, ценящей нормальную жизнь), или тем, кто другой жизни не знает — какому-нибудь Артему Жоге, словно сошедшему с советской картины «Зимний взят», где на дворцовой лестнице человек в кожанке прикуривает у человека в солдатской шинели. Когда вызов обществу эффективнее и успешнее всего бросает сама власть, тому, кто привык презирать обывательский конформизм — прямая дорога к сотрудничеству с властью, а недовольным — традиция как будто требует протестовать, но весь опыт протестов, как теперь очевидно, только укреплял режим, ни разу не поставив его даже на грань серьезного кризиса, и поиск новых форм противостояния, повторим — противостояния контрреволюционного, — логичнее вести не там, где люди, снимая ботинки, протестно встают в носках на уличные скамеечки, а где-то в других местах — возможно, на