Личины сексуальности - Палья Камилла

матерью и женой, страх перед проникновением женщины под его кожу. Скользящее движение снимает сливки с молока или накипь с супа, избавляя их от жира. Скольжение «Дон Жуана» — защитный механизм, компромисс между примитивным хтоническим началом земли и репрессивным аполлонизмом небес. Байрон сохраняет верность движению, отделяющему пространство от матери-природы. Сарданапал Байрона отменяет и вытесняет Клеопатру, потому что Байрон боится роковой женщины и женского застоя. Даже яростная Гюльбея — узница султана — пленена миром мужчин.

Байрон любил воду и плавал настолько искусно, что гадал, не был ли в прошлой жизни водяным. Украшением герба на дверцах своей кареты он избрал русалку. Кто эта русалка — андро-гинный Байрон или архетип закрытой для проникновения женщины? Хромоногий Байрон свободнее всего мог двигаться в воде. Один из подвигов Байрона — переплывание Геллеспонта: Байрон чтил водную среду, но стремился к атлетическому господству над ней. Ничуть не меньше Вордсворта ему хотелось избавить природу от хтонической опасности. Ясность стиля позднего Байрона — отрицание темной стихии женщины и воды. Женские потоки смутны, непроницаемы; жир, самая водянистая часть нашего тела, — покушение матери-природы на человеческую волю. Байрон, как и Блейк, отказывается поклоняться Иегове или Кибеле. «Беги, беги, беги» — призывает добрая дюжина классических рок-песен. Растению, чтобы расти, нужно укорениться. Поэтому умри молодым. Неустанное живое движение Байрона разрушает его женскую растительную плоть. «Дон Жуан» не останавливается, потому что Байрон остановиться не может.

Современники упоминали о «магическом влиянии» Байрона на людей. Мэри Шелли говорила о нем: «Было что-то очаровывающее в его манере вести себя, в его голосе, его улыбке — во всем этом чувствовалось обаяние»16. Байрон обладал абсолютной харизмой, сила его личности не была связана ни с идеологией, ни с моралью. Харизма — электромагнетизм, искрящееся слияние мужского и женского. Леди Блессингтон говорила про Байрона: его «голос и акцент исключительно приятны, но женственны». Его друг Мур видел «женский склад характера» в «его капризах, приступах плача, неожиданных симпатиях и антипатиях»17. Байрон принадлежит к категории андрогинов, которую я ввела при описании «Джулиано Медичи» Микеланджело: эпицен, прекрасный мужчина, атлет с алебастровой кожей. Джейн Портер назвала цвет лица Байрона «нежно-бриллиантовым», «бледным, как лунный свет». Леди Блессингтон описала «необычайно бледное» лицо, оттененное вьющимися темно-каштановыми волосами: «Он выливал на них значительное количество масла, отчего они выглядели еще темнее»18. Белая кожа, темные, напомаженные волосы: Элвис Пресли да и только. В знак почтения к певцу Рою Орбисону Пресли выкрасил свои каштановые волосы в черный цвет и подкрашивал их до самого конца жизни, несмотря на настоятельные советы друзей вернуть волосам естественный цвет. Мифотворец Пресли понимал суть своей архетипической красоты.

Байрон и Элвис Пресли схожи между собой, особенно греческим профилем с прямым носом (рис. 34, 35). В «Гленарвоне», a clef* романе о своей связи с Байроном, Каролина Лэм описывает первый мимолетный взгляд героини на героя: «Гордый изгиб верхней губы выражал высокомерие и горькое презрение»19. Усмешка Пресли была настолько эмблематична, что сам он подшучивал над ней. В 1968 году в посвященной ему телепередаче он кривил рот и ворчал в ответ на смех аудитории: «У меня к губе что-то прилипло». Изогнутые губы в романтизме — аристократическая надменность: Пресли до сих пор называют «королем» — свидетельство потребности демократической публики в церемонии. У революционных сексуальных личин Байрона и Пресли есть ранний и поздний стили: выношенная угроза сначала, учтивое великодушие — потом. В повседневной жизни они вели себя смело и благородно. Пресли очаровывал своим вкрадчивым обаянием. Байронический герой, замечает Питер Торслев, «неизменно вежлив с женщинами»20. Создатели миров, носители титанической силы, Байрон и Пресли все же глубоко эмоциональны и сентиментальны, как женщины.

В поздние периоды творчества и тот и другой пережили приступ любви к Востоку. Обратившись к восточным темам, Байрон ушел на войну с турками за независимость Греции и умер от загадочной болезни в Миссолунги. Портрет представляет его в шелковом тюрбане и расшитом албанском платье. Стиль одежды последнего десятилетия Пресли напоминает культ Митры: украшенные драгоценными каменьями шелковые комбинезоны, огромные ремни с заклепками, кольца, цепи, пояса, шарфы. Похоже выглядел в свой поздний период Наполеон, если верить портрету Энгра, изобразившему императора восседающим на троне в византийской роскоши под тяжестью бархата, горностая и драгоценностей. В начале своего пути Наполеон, Байрон и Пресли были обычными людьми, пламенно утверждавшими юную мужскую волю, и все трое превратились в украшенные objets de culte. Британские предания прочерчивают движение культуры «на запад»: из Трои в Рим, из Рима в Лондон. Но существует и движение культуры на восток. Мы оторвались от своих исторических корней, находящихся в Месопотамии и Малой Азии, но снова и снова коллективная эмоция охватывает европейскую харизматическую личность, инстинктивно возвращая его или ее на Восток. Елизавета I и та в конце концов обернулась роскошной византийской иконой.

Другая параллель: Байрон и Пресли известны атлетической силой, но и тот и другой страдали хроническими заболеваниями, как ни странно, нимало не вредившими ни привлекательности их телосложения, ни цветущей красоте. Оба постоянно боролись с тучностью, и Пресли к концу жизни сдался. Оба умерли преждевременно: Байрон — в тридцать шесть лет, Пресли — в сорок два года. Вскрытие Байрона обнаружило увеличенное сердце, болезни печени и желчного пузыря, воспаление мозга и сглаживание швов черепа21. Пресли страдал от увеличения сердца, болезней толстой кишки и печени. И в том и в другом случае потрясающая физическая энергия странно смешана с внутренним беспорядком, бунтом организма. Наркотики Пресли — симптом, а не причина. В ходе психогенеза Байрон и Пресли пользовались таинственным женским искусством самоувечья.

Обсуждая «Джулиано» Микеланджело, я отмечала лебединую шею статуи, странно контрастирующую с массивными коленями и икрами. Графиня Альбрицци сказала о Байроне: «Шея его, которую он имел обыкновение открывать, насколько позволяли общественные приличия, казалась отлитой в изложнице и невероятно белой». (Шелли тоже предпочитал не «прятать свое белое горло».) Почти все портреты Байрона подчеркивают красоту шеи. Повернув женственную шею, прекрасный мужчина-нарциссист предлагает нам полюбоваться его профилем. Женственный смысл выставленной напоказ шеи виден в «Мадам Бовари» Флобера: флиртуя со своим будущим супругом, Эмма выпивает залпом ликер и, откинув назад голову, облизывает дно рюмки. Подобный же провокационный язык тела демонстрируют Марс у Лукреция, Фетида у Энгра, Эндимион у Жироде, Ахилл у Клейста, Розамонда у Джордж Элиот и Тилли Ло в роли тщеславной китайской танцовщицы в «Доброй земле»* (1937). Один из характерных признаков позднего, восточного периода Элвиса Пресли — архитектурно стоячий, жесткий воротник, удлиняющий шею и открывающий