Личины сексуальности - Палья Камилла

Ренессансный поэт порицает то, что романтический поэт прославляет. Пренатальный секс — древняя идея: Плутарх сообщает, что Исида и Осирис совокуплялись в утробе. Предмет «Эпипсихидиона» — разум, не тело. Шелли стремится к форме знания, первичной по отношению к рациональному знанию. Он и его близнец предпринимают совместную экспедицию к истокам человеческого сознания.

Шелли приветствует Эмилию — «серафима», таящего «невыносимое величье»: «Сестра! Супруга! Ангел!» Серафическая образность «Эпипсихидиона» не имеет аналогов в истории английской литературы. Вслед за Вордсвортом Шелли превращает любимую в серафима, придавая ей божественное очарование. Залитая аполлоническим светом Эмилия утрачивает пол и тело. И вот перед нами — мерцающее существо неопределенного пола. В исключенном из текста фрагменте Шелли описывает разные мнения относительно Эмилии. Одни называют ее знакомой, другие — женщиной. Но некоторые «ручаются, что ты — гермафродит», «то сладостное мраморное обоеполое чудовище». Итак, пол и личность Эмилии стали темой пересудов в Пизе. Римская статуя гермафродита появляется также и в вымаранных «строфах о Гермафродите» Спенсера. Не написал ли Шелли свои собственные строфы о гермафродите, чтобы вымарать,

отдавая дань Спенсеру? Или сыграла роль близость их эстетики? «Эпипсихидион» и «Королева фей» следуют аполлоничес-ким законам. Анатомически избыточная статуя Гермафродита слишком сильно притягивается к земле и не может существовать в мире аполлонического сияния. Поэтическая же энергия «Эпипсихидиона» — в невесомых вертикалях духовного восхождения.

Во втором наброске предисловия Шелли приводит странную фантазию. В ней сообщается, что «Эпипсихидион» найден в личных заметках «молодого англичанина, умершего во время путешествия из Ливорно в Левант». Его сопровождали «леди, вероятно его жена», и «женственный юноша», оказавшийся переодетой женщиной. Англичанин купил греческий остров с сарацинским замком и намеревался «посвятить остаток жизни безмятежному общению со своими спутниками». В основе «Эпипсихидиона» — матрица извращенной фантазии. Предисловие Шелли выдержано в байроническом духе: англичанин отправляется в путешествие на Восток; женственный юноша похож на переодетую мальчиком-пажом Каледом женщину из поэмы Байрона, умирающую от горя после смерти Лары. Похоже, Шелли представляет свое собственное путешествие в сопровождении жены и Эмилии Вивиани, переодетой мальчиком. Должно быть, Байрон рассказал своим друзьям супругам Шелли об эротическом приключении с девушкой, переодетой мальчиком. Но Шелли изменяет каприз Байрона, превращая его в menage a trois, такой же экзотический, как и идея отправившейся в турне театральной труппы Шекспира. Как относится к девушке-мальчику жена: терпит ее присутствие или сама испытывает к ней эротический интерес? Исходя из кровосмесительной темы «Эпипсихидиона», можно предположить, что леди («вероятно, его жена») была сестрой англичанина, состоящей с ним в любовной связи.

В другом фрагменте Шелли говорит Эмилии: «Если кому-то будет любопытно / Узнать, друзья мы или любовники, / Пусть он перечтет сонеты Шекспира, и найдет там / Оселок для своей тупости». Прямой вызов читателю. Шелли говорит, что мы сами Должны угадать, кто же такая Эмилия — итальянская Смуглая Леди сонетов или прекрасный мальчик. И сомневается, что «самонадеянные земные учителя» смогут «разгадать предложенную здесь загадку». Загадочная Эмилия похожа на «загадку» Гете,

трансвестита Миньону. Андрогин Эмилия напоминает о загадочной магии круга трансвестита Розалинды и предвещает появление двусмысленной Серафиты Бальзака. «Эпипсихидион» — аполлоническое кино, в котором Шелли изобретает образ за образом, чтобы отгадать загадку идентичности Эмилии.

Шелли заявляет, что Эмилия — воплощение ослепительного образа, о котором он грезил со времен юности. Это скрытое «божество» напоминает другого скрытого бога-гермафродита — Венеру Спенсера. Как «Кристабель» Кольриджа, «Эпипсихидион» — сексуальный апокалипсис, в котором явлен лик бога-гермафродита. Критики согласны в том, что Шелли всю жизнь искал образ «epipsyche»: это слово вынесено в заглавие и переводится как «душа внутри души». Карлос Бейкер говорит о примененной Шелли «стратегии psyche-epipsyche»: «Разум (psyche) создает в воображении или наблюдает то, чего не имеет (epipsyche), и затем стремится обладать epipsyche, устремляется к нему как к цели»7. Прекрасная формулировка была бы точной, если бы речь шла о Блейке, а не о Шелли. Женственность epipsyche Шелли — свойство отнюдь не чуждое его psyche, ведь он уже полуженщина: что и показывают многочисленные детали «Эпипсихидиона», подчеркивающие его пассивность. Возможно, epipsyche — спроецированный вовне и поставленный в качестве цели стремлений аспект его Я. Но это вовсе не вытесненная женственность, ведь романтизму после Блейка неизвестна вытесненная женственность. Вытеснению романтики подвергали именно мужественность. Я пересматриваю положение Бейкера: женственное psyche Шелли стремилось к тому, чего не имело, — к мужественности, воплощенной в женском epipsyche. И преследователь, и преследуемый — гермафродиты.

Шелли нравилось подчиняться женской власти. Он говорил Элизабет Хитченер: «Вы мне как добрый гений». В письме к будущей жене он заявляет: «Только твои мысли способны разбудить энергию в моих собственных мыслях... Без тебя мой рассудок теряет всю свою дисциплину». Такая личина ритуальной зависимости — характерная романтическая маска. Вот так и Джон Стюарт Милль сотворил себе кумира из Харриет Тейлор, звал ее гением и своим интеллектуальным наставником, источником тех достижений, за которые мир по ошибке превозносил его одного. Гертруда Химмельфарб, и не она одна, показывает, что это — явная фальсификация8. Как бы то ни было, воображая Харриет наставником, Милль действительно пробуждал свою энергию. Способность к творчеству проистекает из архаического возвращения сексуальной личины на свое место. Харриет, как Диотима, или госпожа, некоторым образом прощает вину. Как ни странно, но в своей автобиографии Милль уподобляет Харриет именно Шелли — и тем только обнаруживает несовершенство Шелли. Харриет походила на Шелли «мышлением и интеллектом» и всем прочим, но Шелли «просто ребенок в сравнении с тем, чем в конце концов стала она»9. Увы, заурядная Харриет не выдержала жестокого испытания, наложенного этим сравнением.

На протяжении всего «Эпипсихидиона» Шелли появляется под личиной сознательной пассивности. «Мотылек», он ищет свой «лучистый гроб» в пламени ангельского образа-мечты. Средняя часть поэмы — хроникальное изложение эротической истории автора, искавшего образ во многих смертных формах. Три главных женщины его жизни, Клер, Мэри и Эмилия, становятся Кометой, Луной и Солнцем, изливающими свою силу на него, на «покорную землю». Мадонна, святая Лючия и Беатриче покровительствовали Данте: Шелли предпринимает астрологическую, а потому и языческую ревизию этого покровительства. Четыре раза на четыре разных лада он повторяет метафору Кольриджа: поэтом, женственным морем, играют могучие силы. Первая встреча Шелли с Эмилией соединяет Данте и Спенсера: «в дремучий лес» снизошло его «виденье», и «заря сияла там». Пилигрим Данте встречает спенсеровскую Бельфеб, сияющую аполлоническую охотницу. Эмилия, «лучезарное солнце во плоти», пронзает его «живительными, жаркими лучами». Поэт, «раненый, затравленный олень», сражен лучами ее солнечных стрел. (Раньше Шелли говорил о красоте,