Личины сексуальности - Палья Камилла

пронзающей мир.) Итак, Шелли — та оленья самка, которую ранит охотница Бельфеб при первом своем появлении в «Королеве фей». Несколько месяцев спустя, в «Адонаисе», он снова опишет себя как «загнанного оленя, стрелой пронзенного»33. Эмилия — охотница, Шелли — ее мишень.

Порой Эмилия становится нежной сестрой или «птицей бедной в плену» — именно так она сама себя характеризовала в жизни (отец заточил ее в монастырь до брака). А порой она — властная амазонка: «Ты Красота, Восторг и Ужас Вечный!» Эхом отзываясь на Песнь Песней (6:4)34, Шелли придает женщине мужественную воинственность. О «Медузе» Леонардо он говорит: «Как божество, прекрасна и страшна». Очи Горгоны на картине таят «ужасного хмельное наслажденье»'. Медуза — хтонический двойник аполлонической Эмилии. Единство красоты и ужаса в индивиде любого пола — черты гермафродита prima facie". Эти черты в длинноволосом поэте Кольриджа заставили людей вскричать: «Сюда, скорей сюда, глядите!»

Поэтому в «Эпипсихидионе» пассивный поэт прославляет женщину, оказывающуюся то кровосмесительным близнецом, то бесполым духом, то амазонкой. Третья и заключительная часть поэмы предсказывает их будущую связь. Притязания поэта на Эмилию обычно опускаются: сентиментальная фантазия о тайном бегстве. Но Эмилия станет «невестой-чаровницей» души поэта и «сестрой-весталкой» его тела. Весталка и значит девственница: это брак, лишенный секса. Шелли воображает их путешествие на идиллический греческий остров с источниками и потоками чистыми, «как природный изумруд», под «небом ионийским». Подозреваю, что эти выражения и декорации вдохновили Бодлера на мечтательный призыв к романтической духовной сестре в блестящем «Приглашении к путешествию».

Греческая образность Шелли придает его теме эротизированного целомудрия исключительно поверхностное выражение. Блум резко противился традиции исследователей приписывать поэзии Шелли платонизм. Платонизм немногим может помочь при чтении поэзии; за историю своего существования этот термин приобрел слишком разные значения. Вместо него я применяю для описания идеализаций Шелли термин «аполлонический». Он греческий визионер видимого мира, излучающего подвластное глазу аполлоническое сияние. Белорукая Навсикая Гомера, девушки Сапфо и афинский «Критский мальчик» — вот высокий греческий стиль простоты, ясности, чистоты и красоты. Чистота Шелли ничуть не уменьшилась бы, если бы его остров располагался у побережья Шотландии. Мечта «до рожденья вечно снилась нам»: «благодатный остров — колыбель», жизнь в утробе, соединяющей кровосмесительных близнецов. Путешествие «Эпипсихидиона» ведет не в будущее, но в прошлое.

Шелли и его духовная сестра в конце концов приходят к древней пещере; у ее порога стоит солнце, «не смея света лунного спугнуть». Они входят вовнутрь рука об руку:

.. .смешав со вздохом вздох Так, что тела сплетаются врасплох,

И пульс у нас один, когда уста Без речи затмевают неспроста Пылающую душу, и родник,

Который в нашем существе возник,

Кипучий ток, в котором бьется страсть...

И далее, вплоть до сияющих высот, с которых поэт внезапно падает вниз. Видение обманывает, потому что союз, представляющий самое радикальное в истории поэзии превращение в серафима, приводит к неожиданным последствиям. Социальные личины исчезают. Шелли — драматический герой смолкает, и на смену ему приходит Шелли-комментатор, продолжающий уже до изнеможения. Слова иссякают, потому что кровосмешение в утробе предшествует культуре.

Шелли описывает свой союз с Эмилией, используя многочисленные метафоры о гермафродите из Платона, Овидия и Мильтона. Смешение вздохов и тел заставило многих исследователей безосновательно приписать поэме защиту свободной любви. Принимая во внимание письма Эмилии Вивиани, выражающие страстное желание целовать и обнимать Мэри Шелли, поцелуи и объятия еще не доказательство генитальной связи. Нечто физическое присутствует в «Эпипсихидионе», но это не типичная сексуальная связь. Кипящие родники, фонтаны и источники напоминают о лесном омуте нимфы Салмакиды, слившейся в поэме Овидия с юным Гермафродитом. По версии Шелли, тело Эмилии исчезает в его теле. Пол искоренен, биология сражена. Жизнь начинается снова. Шелли и Эмилии предстоит возродиться в единой личности. «Эпипсихидион» ведет в утробу, в согреваемый телом водяной мешочек. Поэма кипит, как зелье на дельфийском треножнике. Пещера — таящаяся в горах родильная палата Атласской колдуньи. «Атласская колдунья» начинается там, где кончается «Эпипсихидион». Две поэмы Шелли о гермафродитах образуют последовательное единое движение. Подобно порнографической «Кристабель» Колриджа, «Эпипсихидион» — перегретый психоалхимический эксперимент, высвобождающий и связывающий сексуальную энергию. Хтоническая кульминация аполлонической поэмы «Эпипсихидион» побеждает и преодолевает оргазмическую сексуальность. Тело сгорает в пламени воображения, дающем поэме свет и пыл.

Но «Эпипсихидион» сжимается. Поиски новой идентичности, обоснованной эротикой неопределенного пола, заканчиваются исчезновением всякой идентичности. Единение кровосмесительных близнецов потерпело крах, сменившись полной неразличимостью. Кровосмешение восстанавливает первобытный хаос. Шелли погружается в удручающую густоту, похожую на болотную слякоть Великой матери. Хтоническое предъявляет свои права на поэму. «Эпипсихидион» пытается решить неразрешимую задачу и согласовать регрессию к утробе с аполло-ническим превращением в серафима, всесожжение ограниченного полом тела и его превознесение. Но аполлонический ангел, по определению враждебный хтоническому, летит прочь от подвластного матери лабиринта секса, тела и природы. В тот самый миг, когда поэт празднует победу над материей, земля проявляет свое злобное притяжение и принимает его в свои объятия. Шелли пробудил ее силу в начале поэмы, открывшись утробному состоянию: «О, быть бы близнецами нам с тобою!» Архаическая мать спешит на зов.

Шелли и Эмилия Вивиани расстались не дружески, хотя, казалось бы, для этого не было причин. Ньюман Айви Уайт говорит, что Шелли внезапно испытал «отвращение», похожее на «другие подобные же внезапные приступы отвращения», известные из истории его жизни10. Поэт пришел к подавлению «Эпипсихидиона». В письме, написанном в следующем году, незадолго до своей смерти, Шелли рассказал о своем охлаждении к Эмилии: «Я полагаю, мы вечно во что-нибудь влюблены; ошибка... состоит в том, что образ вечного мы ищем в бренной плоти»’. Вот она — болезнь западной любви. Письмо Шелли описывает восприимчивость к очарованию харизматической личности; я называю его психологическим гелиотропизмом. Личность подчеркнуто визуализирована: в «Эпипсихидионе» Шелли восклицает: «Смотрите, вот она!» Западный кино-взгляд направлен, сосредоточен, воспламенен. Но наполненная такой огромной иератической энергией личность холодно отвергается, если она или он обнаруживает свою человеческую бренность.

ffgi Свет и пыл: Шелли и Ките

Идеализирующий любовник отдается драматической иллюзии, власти личины. Я думаю, что разочарование постигло Шелли, когда девятнадцатилетняя Эмилия, на самой границе девического расцвета («Метафора весеннего рассвета, / Плоть облака апрельского»), внезапно пересекла границу и сменила андро-гинный облик на женский. Впервые читая «Эпипсихидион», я уже знала, как выглядела Эмилия Вивиани: как Антиной Адриана. Ослепительное очарование поэме мог придать лишь человек невероятной андрогинной красоты. Я нисколько не удивилась, узнав о «безупречно правильных греческих чертах» Эмилии.

В окончательном варианте предисловия к «Эпипсихидио-ну» Шелли без