Личины сексуальности - Палья Камилла

всякого объяснения сравнивает поэму с «Новой жизнью» Данте. Блум отвергает это сравнение: предложенная Шелли аналогия «едва ли оправданна» и «нимало не способствует пониманию значения поэмы»11. Но дантовские аллюзии совершенно очевидны: «Эпипсихидион» — «Vita Nuova» Шелли. Я утверждала, что Беатриче Данте — нарциссическая личность, мальчик-девочка, и одержимый поэт ритуально подчинился ей. Кажется, один Найт отметил «юное досексуальное совершенство»12 Беатриче. Бегло просматривая фрагменты и наброски к «Эпипсихидиону», мы видим, как легко Шелли переходит от римской статуи гермафродита к девочке, переодетой прекрасным мальчиком, а от нее к харизматическому подростку Беатриче из «Vita Nuova». «Эпипсихидион» и «Vita Nuova» — классические тексты западного эротического извращения, придающие величайшее иерархическое достоинство замкнутой на самой себе аполлонической личности, живому objet d’art. Я полагаю, что обилие восклицаний в «Эпипсихидионе» отчасти объясняется присутствием агрессивной силы, необходимой для того, чтобы прорваться в почти аутическое сознание очаровательного андрогина такого рода, преодолеть его или ее мечтательную обособленность. Вспомним Гермафродита из «Атласской колдуньи»: все его жужжание и бормотание, себялюбивые губы. Девочка как прекрасный мальчик — серебряный инструмент, прислушивающийся к своей внутренней музыке. Нарцис-систы общаются с другими через закрытые двери.

Шелли испытывает к Эмилии Вивиани отвращение, ставшее эстетическим отклонением. Возможно, вот как все было: прозрачная серафическая плоть Эмилии внезапно стала по-жен-ски полной и рыхлой. Собственными глазами я наблюдала, сколь оскорбительно меняет жизнь чрезвычайно обаятельную

личность. Сияющее лицо тускнеет; аура пропадает. Обаяние —. дар, не поддающийся контролю. Обаяние женщины может увеличиваться и уменьшаться в зависимости от фазы менструального цикла. Поворот от идеализации к разочарованию вполне в духе Шелли происходит в «Радуге» Д. Г. Лоуренса, описывающей страстное увлечение Урсулы своей учительницей Вини-фред Ингер. Это влечение начинается в окружении аполлонического сияния и греческих архетипов, а заканчивается, как «Эпипсихидион», прискорбным падением на землю. «Сложенная крепко, как Диана», одетая в тунику, «как греческая девушка», Ингер — «гордая и свободная, как мужчина, и изысканная, как женщина». Урсула думает: «О, красота крепкой, белой, свежей плоти! О, прекрасные полные члены... Все тело было четким, крепким и великолепным». Но после сближения с ней Урсула, как и Шелли, испытывает отвращение. Она чувствует «своего рода тошноту», «тяжелое вязкое мертвящее чувство». Ингер — «противная, глинистая»: «Ее женские бедра казались большими и землистыми»13. Пройденный Урсулой путь от лесбийской страсти к гетеросексуальности продолжен в следующем романе «Влюбленные женщины». Урсула видит своего учителя так же, как Шелли — Эмилию Вивиани. Сияющая греческая красота аполлонического андрогина оборачивается расплывчатой материей. Поэт ушел, отбросив пустую оболочку своей мечты.

В одном из писем Шелли заметил: «Как и многие другие неправильные поступки, кровосмешение — подчеркнуто поэтическое событие». Поэзия и кровосмешение вместе существуют в мире по ту сторону нормы. Романтическое кровосмешение — закрытый внутренний мир. Блаженный Августин считает, что запрет инцеста рационально обоснован «расширением свойства»: «Отец и тесть, например, суть названия двух родственников. Поэтому, когда кто-либо имеет отца и тестя в отдельных лицах, родственная любовь обнимает большее количество лиц. Но Адам вынужден был одновременно быть и тем и другим для своих сынов и дочерей; потому что тогда соединялись браком братья и сестры»14. Кровосмешение отменяет общество, производя регрессию к первобытным отношениям. В рассказе Э. По желание верных своему клану кровосмесительных Ашеров избегает чужаков. Кровосмешению в античности присуще аристократическое высокомерие. Вожделея собственного бра-та-близнеца, Библис у Овидия рассуждает: «Конечно, боги женились на своих сестрах?.. Но у богов — свои собственные

законы»15. Кровосмешение Байрона со своей сводной сестрой (если оно имело место) должно было вознести участников на вершину иерархической пирамиды: у богов — свои собственные законы, и, значит, я — бог. Как Птолемеи в Египте, цари заключают внутренние браки, чтобы сохранить чистоту династии. Вступая в брак с сестрой, поэт-романтик закладывает основание новой иерархии. Он присоединяется к привилегированной касте визионеров или волхвов. Катулл сообщает, что в Персии магом мог стать только человек, появившийся на свет в результате кровосмешения матери и сына (90). Нарушая социальный и естественный закон, магическое поэтическое видение преодолевает пространство и время.

Замечательно, что «Эпипсихидион», давший самый яркий инцестуозный роман в романтической поэзии, не имеет никакого отношения к настоящим братьям и сестрам. Шелли извращенно навязывает Эмилии Вивиани братские отношения. Магическое воображение материализует их, чтобы затем осквернить инцестом. Фиктивное братство Шелли — эмоциональный и сексуальный диалог с собственным двойником, чьи черты, как в магическом зеркале, сменяются чертами лица противоположного пола. Мы видели, как Байрон превращает шекспировскую Клеопатру в зеркало Сарданапала. Рыцарь, которого Бритомарт Спенсера видит в зеркале, это и она сама, и ее будущий муж. Двойники эпохи Возрождения взрослеют и превращаются в признанного обществом другого, тогда как двойники эпохи романтизма часто замыкаются и умирают. Такова судьба Манфреда и Астарты в поэме Байрона, Родерика и Мадлен Ашеров в рассказе Э. По, Дориана Грея и его портрета в романе Уайльда. То же происходит и в кульминационный момент «Эпипсихидиона», когда поэт и его духовная сестра содрогаются в «единой погибели». Ранее Шелли и в самом деле называет Эмилию «Ты Зеркало». В «Ченчи» Граф использует метафору зеркала, чтобы проклясть свою дочь Беатриче, которую он принудил к кровосмешению: да будет ее дитя «Подобьем омерзительным ее, / Чтобы она всегда перед собою, / Как дикий образ в зеркале кривом, / Могла себя навек увидеть слитой / С тем, что ее страшит сильней всего, / На собственной груди увидеть гада, / Глядящего с улыбкой на нее»' (IV, 1; 145—149). Беатриче смотрится в живое зеркало и видит своего чудовищного двойника, неотделимого от нее, как опухоль. Питаемое грудью дитя, рожденное от кровосмешения, — такой же демонический автопортрет, как портрет Дориана Грея. Он соединяет ее лицо с лицом ненавистного отца, лицо женщины — с лицом мужчины. Извратив родительское чувство, граф Ченчи превратил свою дочь в Мадонну-Медузу.

Называя «Эпипсихидион» «аутоэротическим», Найт утверждает: «И гомосексуальность, и кровосмешение — возможные симптомы состояния, приближающегося к самодостаточности и единству и потому стремящегося к любовным отношениям не столько с противоположным полом, сколько с собственной копией»16. Отто Фенихель говорит о возможности появления у мужчины-трансвестита фантазии, будто «мужское начало в его природе может вступить в связь с женским началом (т. е. с ним самим)»17. Нет ли тайной связи между кровосмешением Байрона и трансвестизмом Дон Жуана? Фрейд рассказывает, что в мастурбационных фантазиях индивид «представляет себя и как мужчину, и как женщину в воображаемой ситуации». Он наблюдал истерический припадок, во время которого «пациентка прижимала платье к телу одной рукой (как женщина) и в то