Личины сексуальности - Палья Камилла

Sans Merci». Даже те исследователи, что не признают присутствующий в сексуальных поэмах Китса страх, охотно обнаруживают его следы в цикле «Гиперион» с его холодным, мрачным и унылым колоритом. Что для Шелли свет, то для Китса тепло. Аппетит, осязание, тепло тела: когда ничего этого нет, все вокруг окрашивается в серый цвет Данте. «Гиперион» и «Падение Гипериона» Китса — поэмы rite-de-passage, возможно, самые потрясающие поэмы этого рода в истории литературы. В первой переход от одной психической стадии к более высокой совершает Аполлон. Во второй — сам Ките. Блум считает, что эти поэмы описывают кризис поэтического запаздывания. Но в глубинной структуре поэм мужчину побеждает превосходящая сила титанических женщин. «Гиперион» дает картину мужского бессилия и движется благодаря вливаниям женской энергии. Этот сексуально двойственный образ можно распространить на весь цикл «Гиперион»: унизительная панорама владычества женщин и поверженного мужества.

Начинаясь со смены одного поколения богов другим, «Гиперион» возникает в состоянии вакуума мужского начала. Похожие на муз женщины связывают звенья цепи истории. Третья книга повторяет цикл, открывающий поэму. Перед нами поэт Аполлон — рыдающий и бездеятельный. На помощь к нему приходит его незримый хранитель и страж, титани-да Мнемозина. Мнемозина (память) наполняет его «именами, / Деяньями, подвигами, седыми мифами», вливая их в «огромные пустоты» его сознания. Перед нами — один из классических примеров обращения полов в искусстве романтизма.

fng Свет и пыл: Шелли и Ките

Госпожа оплодотворяет пассивного поэта потоком знания, и эту ситуацию заимствует и делает сексуальной нормой в «Леде и лебеде» Йейтс. Оплодотворяющая женщина Китса проникает в поэта, используя его голову как вагину, и этот образ Ките повторит в «Падении Гипериона»: «пустой мозг» Монеты превращен в «утробу». Духовные сношения с природой и историей наполняют мозг-утробу Аполлона.

Аполлону Китса присуща элегантная андрогинная красота — струящиеся «златые кудри» и божественное тело. Эллинистический Аполлон сливается с Афродитой. Его «изливающее певучие созвучья» горло — мотив Адониса, определенный мною как мужская кросс-сексуальность. Чувственная «божественная бледность»' Аполлона магически появляется в самый драматический момент поэмы. Ките феминизирует главу всех поэтов. Погруженность Аполлона в своенравный процесс взросления насильственно прерывает Мнемозина. Поэта-эфеба насилует женщина-колосс, вкладывающая в него живое чувство реальности вещей, существующих вне его. Она говорит с поэтом, как вампир говорит с Кристабель, — его устами, от его имени, подчинив себе его личность. Может ли она сделать его настоящим богом? Хартман сравнивает муку Аполлона с острой болью «родов или сексуального оргазма»37. Аполлон сам рождает себя, рождается из своей головы, он — Зевс и Афина в одном лице. «Страшная дрожь» Аполлона — боговдохновенный прообраз судорог его оракула. В «Падении Гипериона» Ките сам начинает восклицать «с пророческой тоскою»". «Гиперион» завершается поэтической кувадой с кричащим от боли Аполлоном.

Только мы увидели Аполлона на грани самопорождения, как «Гиперион» внезапно обрывается посреди начатого предложения рядом звездочек. Пытаясь объяснить этот загадочный обрыв, исследователи не пришли к единому мнению. Финал «Гипериона» объясним с точки зрения моей аполлонической категории безмолвия, заикания и запинающейся речи. «Гиперион» приходит к неверию в свои силы, потому что пытается преобразить поэта Аполлона из андрогина в сильного мужчину. Поскольку речь идет о романтической поэме, такое преображение невозможно. Оно встречает сексуальную преграду, непреодолимую для романтического воображения. Как «Кристабель»,

* Пер. Г. Кружкова цит. по: Ките Дж. Гиперион // Ките Дж. Стихотворения.

С. 140.

** Пер. Г. Кружкова цит. по: Ките Дж. Падение Гипериона // Ките Дж. Стихотворения. С. 198.

«Гиперион» внушен поэтическим видением сексуального подчинения сверхъестественному женскому иерарху. Ките не смог закончить «Гиперион» по той же причине, по какой и Кольридж не завершил «Кристабель»: исступленная психодрама гермафродитов абсолютна и в продолжениях не нуждается.

Переосмысливая «Гиперион», в «Падении Гипериона» Ките берет себе роль Аполлона. Легенда приближается к жизни. В таинственном святилище мечты поэт видит отдаленный образ с огромными, как облако, чертами. Это статуя поверженного Сатурна, но на протяжении большей части поэмы ее пол остается неопределенным. В поэмах «Гипериона» исключительное право на знание принадлежит призрачной женской силе, бороться с которой бессмысленно и которая подавляет, даже освобождая. Такова Монета — молчаливая, ужасная, жуткая. Поэт то и дело замирает: «Я ужаснулся виду облачения, / И прежде всего виду покрывала». Призрачное покрывало, облекающее ее таинственностью, стесняет сердце поэта. Покрывало Монеты сшито на спенсеровский манер. Кто же перед нами — не скрытый ли под покрывалом гермафродит Венера из «Королевы фей»? Если так, она всеведущая, вечно таинственная мать-природа. В поэме Китса она — настоящая угроза поэзии. Монета — «тень под белым покрывалом» или огромная тень, и эти лишенные сексуальности изречения похожи на сверхъестественное избавление от материи в поэзии Шелли. Неистовые женщины Китса — андрогины, монументальные тотемы мировых сил. Туманный Сатурн, быть может, только замещение или одна из психических граней скрытой под покрывалом Монеты. Во второй поэме он гораздо слабее, чем в первой. Монета поэтически подавляет его. Стоит Сатурну, преодолевая боль, приподняться, как поэма обрывается. И он остается бледной, художественно слабой тенью.

В Мнемозине из «Гипериона» больше материнских черт, чем в суровой, замогильной Монете из «Падения Гипериона». Присутствие Монеты явно придает второй поэме больше тревожности. И Ките тревожится не только о поэтическом призвании, но о сексе и идентичности. Фарнелл сообщает, что греки «избегали, как могли, упоминаний личных имен хтонических сил и заменяли их прозвищами, по большей части эвфемизмами»38. Поэзия Китса общается с хтоническими силами при помощи ритуальных эвфемизмов. Если принять мой принцип, в согласии с которым западный objet d’art — аполлонический протест против хтонического, начинаешь замечать мрачную подоплеку «Оды греческой вазе» Китса. Если монументальные женщины Китса — осознанные интерпретации Великой матери, то его амбивалентность по отношению к ним должна отражать скрытую амбивалентность по отношению к биологическому процессу. Его живая чувственная образность и вместительный череп-вагина дают телу абсолютно фантастическое рождение, явленное в Аполлоновом мучительном самовыдавливании. Враждебная узурпация женской власти? Ките обходит секс стороной и прямо переходит к prima materia — устраняя мать. Как Блейк и Вордсворт, он пытается отменить личины сексуальности. Но его преследуют демонические женщины-иерархи. Становясь поэтом-хамелеоном с неопределенной идентичностью, Ките уничтожает свой пол. Растворение личности уничтожает и женский пол. В «Оде к осени» женщина не нужна, потому что она интериоризована вместительным, плодовитым и самопод-питывающим воображением поэта. Феминизированный мужчина становится всевмещающим и самодостаточным. Открывая читателя природе, поэмы Китса замыкают поэта внутри его собственного строго определенного ритуала.

1 Shelley Р. В. The Defence of Poetry / Ed.: Jordan J. E. Indianapolis,