Личины сексуальности - Палья Камилла

старается избежать текучести. «Тошнота» Сартра — самый страстный протест против подчиняющегося матери влажного царства, против клейкой «слизи». Самый почтительный и нежный из всех сынов природы — Ките, ищущий во влажности не уничтоженное сознание, а усиленное воображение, новый Эдемский сад.

Но великая литература и великое искусство не бывают утверждающими. Либо их утверждение скорее оказывается уклонением от отрицания. Мы торжествуем, одержав победу над чем-то неуправляемым. Рафаэль и Ките среди других великих художников Запада наиболее близки к всеприятию. Но оба они соревновались со старшим поколением угрюмых титанов, своих предшественников в искусстве. Было ли это выбранной Рафаэлем и Китсом маскирующей личиной сексуальности? Они вышли из положения, притворившись слишком великодушными для противостояния. Возьмите «Ламию», поэму Китса о змее-вампире, заточившей мужчину в призрачном доме. Воображение опасно, но воплощенный в Аполлонии разум — слишком жесток. Критика отождествляет Аполлония с александрийским философом из «Анатомии меланхолии» Бертона35. Но в скрытой мифологии поэмы Аполлоний — Аполлон, убийца женского Пифона в Дельфах. «Ламия» вкратце перелагает «Оре-стею», представляющую триумф Аполлона, равного которому он не знал в искусстве романтизма. Буш признает, что в большей степени повлияла на эту поэму «Кристабель» Кольриджа. Но при переходе от «Кристабель» к «Ламии» резко меняется тон. Хтоническая угроза и ужас сменяются добродушием и мелодичностью. «Ламия» спорит и утешает; она превращает архетипи-ческую женщину в «могущество благое»'". Ее демонизм возвеличен, но отстранен, перемещен на безопасную для психики позицию. Сексуальный демон и убийца мужчин, ламия заново воссоздана такой прекрасной, что, как ни странно, порой сияет, как Мадонна Рафаэля. Очарование Китса создает ей ауру, уютный кокон наилучших пожеланий поэта.

Бурные чувства, выраженные в «Кристабель», но затаенные или преображенные в «Ламии», обнаруживаются в письмах Китса к Фанни Брон, одной из вдохновительниц «Ламии». Уолтер Джексон Бейт написал биографию Китса (1963), одну из величайших книг нашего времени, силой и размахом напоминающую роман XIX века. Но комментарии Бейта, волнующе правдивые на протяжении пятисот страниц, резко меняются, когда заходит речь о письмах Китса к Фанни Брон. То был самый плодотворный период творчества Китса. Несмотря на то что его письма бурлят ревностью, враждебностью, одержимостью. Бейт не может истолковать ревность Китса и предлагает считать ее притворством. Доброжелательность Китса стала такой академической условностью, что предположить что-либо иное уже невозможно. В своем исследовании Бейт создает бездну, отделяющую эмоциональную и творческую жизнь Китса друг от друга. Ките сказал Вудхаусу, что «не хочет, чтобы леди читали его поэзию: что он пишет для мужчин». Он резко нападал на современных ему женщин-писательниц и интеллектуалок. Своему другу Бейли он пишет:

Я не питаю к женщинам надлежащих чувств; сейчас по отношению к ним я пытаюсь быть справедливым — и не могу: не оттого ли, что мое мальчишеское воображение возносило их так высоко?.. Среди мужчин я не испытываю ни хандры, ни злости; в голове нет черных мыслей, хочу — говорю, не хочу — не говорю; я готов слушать других и от каждого узнаю что-либо новое; руки держу в карманах, у меня нет никаких подозрений — и вообще чувствую себя превосходно. Среди женщин меня донимают черные мысли, гложет злость и хандра — не могу говорить и не в силах молчать — я полон подозрений, не слышу ни слова вокруг — тороплюсь уйти...

Оперируя этим удивительным пассажем, Бейт красноречиво доказывает, что Ките испытывает такие чувства потому, что его разум «слишком склонен сопереживать или сочувствовать», «приучен идентифицироваться с тем, что представляет», а с женщинами «идентифицироваться не удается»34. Поверить в это утверждение может только тот, кто примет на веру отстаиваемую Триллингом «мужественность» Китса. Возможно, первым слово «мужественный» по отношению к Китсу употребил

сам Бейли. Как и Кольридж, говоривший про Вордсворта «весь мужчина», он высказывается не столько о Китсе, сколько о самом себе. «Мужественность» — совершенно неподходящая характеристика для поэта, превозносящего художественные добродетели пассивности и женственности. Вовсе не страдая неспособностью идентифицироваться с женщиной, как утверждает Бейт, Ките в обществе женщин подвергается риску чрезмерной идентификации — вплоть до утраты психической независимости. Применим к данному случаю строки из письма про поэта-хамелеона: переполненная женская идентичность «воздействует» на Китса, так что «в скором времени он совершенно уничтожается». Похоже, мою теорию подтверждает жалоба Китса Фанни Брон: «Ты поглотила меня». Ките избегает общества женщин, опасаясь поглощения ими. Их голод неутолим.

Идеализированный образ Китса оставляет нас в полнейшей растерянности по прочтении одного из величайших стихотворений в поэзии романтизма «La Belle Dame Sans Merci». Ее героиня — обольстительная, сексуальная хищница. Роберт Грейвс считает ее своей Белой Богиней, и это истолкование Блум называл «творческим ошибочным прочтением»35. Я тоже считаю такое трактование неверным, но по другим причинам. Я следую итальянской садо-барочной линии Марио Праза: полагаю, что сексуальный уровень «La Belle Dame Sans Merci» первичен, а любая аллегория своим наслоением искажает смысл. Иератическая Белая Богиня Грейвса здесь ни при чем, потому что чародейка Китса непостижимым образом не внушает никакого страха: «Я встретил девушку в лугах — / Прекрасней феи мая. / Взвевалась легким ветерком / Прядь золотая»'. Сексуальная личина баллады оставалась для меня загадкой на протяжении десятилетия. Показательно, что «прекрасная безжалостная женщина», уничтожающая рыцарей, князей и королей, находится вне иерархии. Как проявляет свою мужскую силу этот безоружный андрогин — силу, очевидную лишь a posteriori, и никогда a priori в той личине, которую он представляет взгляду наблюдателя? Это — весенняя природа, заманивающая нас в зиму тревоги нашей. Кроме того, это — театр. Что же это за маска? В конце концов я нашла аналог для Belle Dame Китса: безжалостная леди Каролина Лэм, сопоставимая с Миньоной Гете и Эди Сэджвик Уорхола. Негативный Меркурий-андрогин, проказник, сорванец, неуравновешенный и неудержимый в своей

энергичности. Доказательство — описание Китсом Фанни Брон, ставшей моделью Belle Dame. Это описание вполне могло бы сойти и за портрет леди Каролины. Фанни «прекрасна и элегантна, грациозна, неразумна, модно одета и необычна». У нее «бледное и утонченное» лицо. Она «ведет себя чудовищно, когда мечется во всех направлениях и раздает людям такие имена». Бейт сообщает, что, по словам других знавших ее людей, Фанни Брон выражала «свойственную ей живость манеры вести себя и двигаться» и «общую живость»36. Меркурий бьет невидимым электричеством. Ките придает лиризм женщине, но победить ее не может.

Низкая оценка Китсом женщин-интеллектуалок вызвана его общей неприязнью к модному литературному миру. Но она также связана с его поэмами о сексуальной опасности, начиная с «Эндимиона» и «Ламии» и вплоть до «La Belle Dame