Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

путем приведения в покорность «иноверцов немирных землиц». Статья 111 детально регламентирует этот процесс, предписывая таковых «призывать и приводить под протекцию Ея Императорского Величества и ясак с них брать, применяясь к иным ясашным людем, без всякого к ним ожесточения»1763. Покровительственно-патерналистская риторика четко прослеживается в статьях инструкции, регламентирующих сбор ясака, некоторые из которых напрямую восходят к статьям воеводских наказов конца XVII века1764. Особо следует сказать о статье 109, предписывающей допрашивать прибывающих в Тобольск ясачных людей о злоупотреблениях сборщиков ясака1765. По смыслу она перекликается с соответствующими формулировками уже исчезнувшего из оборота «жаловалного слова» касательно притеснений туземцев со стороны воевод и их агентов.

Беспорядки в практике ясачного сбора и вопросы его реформирования в 30–60‑х годах XVIII века находились на особом контроле правительства1766. Дело было не только в исправном поступлении ясачной казны. Незаконные поборы и «насильства», допускавшиеся местными представителями власти, грозили откочевкой южных скотоводов за пределы подконтрольных России территорий, возмущением туземцев, порождали поток жалоб и, естественно, подрывали авторитет и легитимность коронной власти в глазах ясачных подданных. К числу наиболее важных мероприятий, призванных исправить сложившуюся ситуацию, следует отнести назначение в 1745 году следственной комиссии под началом полковника Кабардинского пехотного полка И. Вульфа1767 и учреждение в 1763 году ясачной комиссии во главе с секунд-майором лейб-гвардии Семеновского полка А. Щербачевым1768. Известный сибирский публицист и историк первой трети XIX века П. А. Словцов заметил по этому поводу, что продолжавшиеся со стороны местных должностных лиц преступления можно объяснить как несовершенством «ясачных правил», так и морально-нравственным несовершенством исполнителей1769. В более жесткой форме оценка деятельности таких «исполнителей» ранее была дана императрицей Елизаветой Петровной в именном указе Сенату от 16 августа 1760 года. В нем с сожалением отмечается, что «многие законы для блаженства и благосостояния государства своего исполнения не имеют от внутренних общих неприятелей, которые свою беззаконную прибыль присяге, долгу и чести предпочитают»1770.

Неизвестный художник. Вид на Самаровский Ям. Вид на Тобольск. 1740–1780 гг. © Государственный художественный музей Ханты-Мансийского автономного округа-Югры

Идея «законной монархии», то есть покоящейся на «основательных/непременных» законах, овладев умами русской элиты второй половины XVIII века под влиянием трактатов С. Пуфендорфа, Ш. Монтескье, И. Г. Юсти и П. А. Гольбаха1771, требовала новых аргументов для легитимации императорской власти, не связанных только с традицией или обычаем. В соблюдении «непременных правил» обнаруживается залог благополучия и безопасности и ее самой, и подданных. Поэтому наряду с декларируемой заботой об «общем благе» одной из основных функций монарха, по меткому замечанию М. А. Киселева, становилось создание законов, а для государственного аппарата – их исполнение1772. В инструкции Щербачеву еще можно обнаружить отголоски практики XVII века, когда власть судит и поступает по «правде» с позиции отеческого/«матерняго» покровительства/«милости» к своим «обидимым ясашным народам»1773. И все же отныне основным инструментом наведения и поддержания порядка в управлении ими объявляется закон. Так, Вульфу предписывалось «следствие производить Вам по самой справедливости по силе Ея Императорского Величества указов с добрым успехом»1774, ясачной комиссии указано «удовольствовать обидимых» без промедления «по самой истинной справедливости по законам Нашим»1775.

Здесь уместно заметить, что понятие закон в России XVIII века, как справедливо полагает Е. Н. Марасинова, носило «несколько умозрительный и идеальный смысл»1776. С одной стороны, это связано с тем, что любой правовой акт «отражает не столько реалии развития общества, сколько представление власти о том, каким оно должно быть». Законодательство, отмечает она, выполняло также важную репрезентативную функцию «поддерживать величественный образ престола в восприятии подданных». При этом отмечается, что в сознании даже высших сословий существование закона еще не гарантировало справедливости и надежды в случае необходимости связывались только с высочайшей милостью и расположением фаворита1777. Привычка «ничего не ждать от закона, а всего надеяться или страшиться от лица» укоренилась и в Сибири1778. К тому же сами чиновники зачастую плохо разбирались в законодательстве и превратно его толковали. В этом видится одно из объяснений трудностей, возникавших в ходе реализации правовых установлений в Российской империи в целом и в сибирском управлении – в том числе. Оригинальную точку зрения, в чем-то перекликающуюся с вышеприведенной, высказал еще в конце XIX века в своем знаменитом труде «Сибирские окраины» чиновник канцелярии Комитета министров С. М. Прутченко. Он полагал, что проблема состояла в опоре правительства не на систему, а на действия должностных лиц, от которых оно ожидало улучшений «на путях личных поручений», доверяя достоинствам конкретной персоны, а требовалась такая организация, которая была бы «способна заставить уважать закон»1779.

Следует обратить внимание на то, что Екатерина II прекрасно осознавала принципиальную сложность выработки общего свода законов, причины чего заключались как раз в этнокультурном разнообразии империи. В мае 1767 года императрица пишет из Казани Вольтеру:

Прошу Вас представить себе, что эти законы должны служить и Азии и Европе, и притом, какая разница в климате, в людях, в привычках, даже в мыслях! Вот я и в Азии <…>. В здешнем городе есть до двадцати различных народов, которые не похожи друг на друга, а между тем им надобно сделать платье, которое бы годилось для них всех. Относительно общих начал им может быть будет хорошо, но подробности? И какие подробности! <…> это почти то же, что создать мир, соединить, сохранить1780.

Для обеспечения надлежащего управления сибирскими территориями и их населением правительство Екатерины II пытается расширить арсенал средств своего влияния и контроля. Одним из них стало стремление прочнее опереться на родовитых представителей туземной элиты, предварительно проведя своеобразную «инвентаризацию» этих лиц на предмет выяснения авторитетности в среде соплеменников и генеалогических связей с прежними «владетелями».

В 1767 году Сенат затребовал у Герольдмейстерской конторы «от описи бывшего Сибирского приказу дел» сведения о выданных в 1586, 1601, 1606 и 1679 годах жалованных грамотах остяцким князьям Мамруку, Гынде и Лугую на право «ясашных людей ведать и государев ясак збирать» в волостях Нижнего Приобья. Требовалось также установить «от их ли рода произошли» нынешние князья Матвей Тайшин и Яков Артанзиев с целью подтверждения их наследственных прав в качестве волостных лидеров1781. В фондах Тобольского музея сохранился подлинник царской жалованной грамоты от 14 января 1768 года, данной «Тобольской губернии Куноватской волости остяцкому князю Якову Артанзиеву»1782.

Аналогичная грамота, выданная Матвею Тайшину, по сведениям Е. В. Переваловой, хранится в фондах музея в Екатеринбурге1783. Вместе с грамотами князьям были присланы в качестве подарков обложенные золотыми галунами алые бархатные кафтаны, камзолы, сапоги, шапки из малинового бархата и пояса с кортиками1784. Вручая грамоты на «княжеское достоинство», царская власть делегирует этим потентатам функции низового управления, в ряде случаев существенно расширяя полномочия и влияние этих лиц. К примеру, остяцкий княжеский род Тайшиных упрочил свое положение в качестве посредников в деле управления кочующими в обдорских тундрах воинственными самоедами (ненцами)1785. До середины XVIII века местные власти практиковали взятие с них аманатов (заложников) с целью обеспечения уплаты ясака и неоднократно посылали в эти районы отряды казаков для «введения в северной стране административного порядка»1786. Ясачная комиссия 1763–1769 годов наконец-то положила в оклад бо́льшую часть самоедских родов, формально причислив их в состав ряда волостей нижнеобских угров1787. Характерно и наставление иркутскому и колыванскому генерал-губернатору И. В. Якобию, назначенному на этот пост в марте 1783 года. В именном указе императрицы ему предлагалось определять заседателями в нижние земские суды представителей местной родовой знати. Критерии отбора формулировались следующим образом: «Как Нам известно, что между тунгусами и прочими находятся отличные роды, кои и самого