Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

укрепления воспринимались скорее в идеологическом и эмоциональном ключе, а затем помещались в этнический или религиозный контекст. Зачастую для вынесения заключения об опасности того или иного преступника достаточно было простого предположения о его религиозной принадлежности. Когда такие предположения, сделанные в отдельно взятых случаях, переносились на целые регионы или, как в случае чеченцев, на целые племенные объединения и становились ключевым критерием политики безопасности, последствия не могли не быть серьезными. Вне зоны военного контроля, распространявшегося на район вокруг подвижной границы, эти предположения определяли также форму привязки территории к империи, концепцию политической организации и гражданского управления на данной территории, а также порядок осуществления там институционализированной государственной власти. Сравнение политических подходов России к чеченцам и ингушам показывает, что между ними действительно имелись значительные различия, но эти различия либо не удостаивались должного внимания, либо не использовались для выработки изначально дифференцированной стратегии. Нет сомнений в том, что селившиеся вдоль Военно-Грузинской дороги ингуши формально и в силу непосредственного военного контроля были гораздо более тесно привязаны к сфере русского владычества. При этом, однако, были сохранены важные традиционные структуры, поскольку они находились ниже уровня имперских амбиций. Сохранение этих внутренних структур в конечном итоге благотворно сказалось на внедряемой Россией системе правопорядка и способствовало стабилизации ситуации.

В отношениях с чеченцами намного более серьезную ставку на этнические особенности русское военное руководство (в особенности Ермолов) делало в тех случаях, когда нужно было повысить эффективность контроля. По этой причине полицейский пристав обязан был говорить по-чеченски, поскольку предполагалось, что так ему будет легче доносить до чеченцев русские правила и принципы. Однако попытки Ермолова двигаться в направлении регулярного государства европейского образца провалились на стадии передачи старейшинам функций обеспечения правопорядка. Чрезмерное обременение традиционного общественного института привело к непреднамеренной эскалации конфликта. Череда мер и ответных действий, вносимые коррективы и растущая озлобленность, кадровые перестановки и новые стратегии образовали порочный круг, из которого вскоре уже не было выхода. Почему аналогичные в принципе меры у ингушей оказались условно более успешными, то есть менее конфликтогенными, чем у чеченцев, так и осталось загадкой. Однако ингуши тоже не добились полного равноправия в составе империи, не говоря уже о том, что риск репрессивного вмешательства в их дела сохранялся и впоследствии. Бросается в глаза и то, что Российское государство терпело неудачи в своей политике экспансии и консолидации именно тогда, когда пыталось активнее опираться на уже имеющиеся структуры. Это можно объяснить тем, что во избежание несовместимости «старой» и «новой» систем владычества приходилось маргинализировать какие-то другие элементы существующего порядка. Даже проверка практикой не всегда позволяла достоверно узнать, какое соотношение автохтонных, навязанных извне и адаптированных функций и институтов на самом деле обещало быть успешным, особенно если региональная самостоятельность и интересы имперской безопасности оказывались несовместимыми. Дать более конкретное представление о том, как примирить кажущиеся непреодолимыми противоречия, могло бы, вероятно, тщательное микроисторическое изучение малоизвестных эпизодов. Одним из таких примеров может служить созданное в 1852 году Чеченское управление, которое вплоть до конца наместничества Александра Барятинского способствовало, по всей видимости, временному умиротворению ситуации1716.

Из других эвристических средств можно воспользоваться методом межимперских сравнений. Для этого, например, подходит начавшаяся в 1830 году в Алжире война между Францией и военизированными отрядами ученого и мятежника Абд аль‑Кадира, которому, как и Шамилю в Кавказской войне, на начальном этапе удалось одержать ряд внушительных побед над колониальной державой1717. Подобные отсылки к колониальному опыту других стран, как в этом случае к опыту Франции, встречаются в литературе уже давно1718, однако вопрос о том, имел ли место обмен опытом между Францией и Россией по соответствующим вопросам внутренней безопасности, пока не изучен. Между тем кажется логичным, что следует серьезно отнестись как к параллелям в официальной политике, так и к неформальному трансферу знаний. Например, есть основания полагать, что пути политических изгнанников, по всей вероятности, пересекались в Константинополе и Сирии1719. Обмен информацией наверняка шел и через суфийские ордена, которых опасались уже потому, что это были тайные общества, малоизвестные в Европе начала XIX века1720.

В этом контексте логично задаться вопросом, принимались ли на колониальных территориях других государств меры, аналогичные мерам русской военной администрации на Северном Кавказе и также не приведшие к желаемым результатам. Ведь попытки поднять престиж института старейшин и ассимилировать его под имперскую власть, набирать приставов из числа местных жителей, создавать отряды милиции из местного населения и использовать на пограничной службе особые подразделения вроде казаков не являются выражением сугубо русского опыта. Сетования Бларамберга – по поводу неблагоприятных географических условий, игравших на руку неприятелю; изнурительных методов партизанской борьбы; трудно сдерживаемых разбойничьих нападений; сегментированного автохтонного общества, затруднявшего доступ к ответственным лицам; и исходящей от суннитского ислама угрозы – вполне соответствовали реалиям других территорий вдоль культурных, религиозных и этнических границ, идущих вразрез с амбициями имперских или колониальных политиков, военных и чиновников1721.

Несмотря на очевидные неудачи в большой политике, по обеим сторонам линии все же наблюдались значительные изменения. Путешественники, действовавшие по официальному поручению или просто жаждавшие приключений, обеспечивали систематический сбор, запись и архивирование информации о региональных обычаях и традициях. Находились также энтузиасты, стремившиеся кодифицировать правовые установления и законы всех народов, живших в дальних уголках империи или соприкоснувшихся с ней в ходе ее расширения. Примером тому является составление сборника степных законов кочевников Восточной Сибири, необходимость которого была осознана после принятия в 1822 году Устава об управлении инородцами1722. Последнее заставило военное командование на южной окраине империи задуматься о том, как зафиксировать правовые обычаи горских народов и влиять на них для своей собственной выгоды. На основании сведений о правовых установлениях чеченцев, ингушей и осетин1723 была составлена инструкция для «Управления покорными горцами». В ней отдается предпочтение децентрализации должностных обязанностей, использованию в судебной практике обычного права (адата) и, по возможности, привлечению исламских сановников. В Кабарде Е. А. Головин, командовавший Кавказским корпусом с 1837 по 1842 год, надеялся, что введение исламских школ позволит лучше интегрировать местное население в Российскую империю. С другой стороны, план мирного завоевания Кавказа, разработанный отвечавшим за Северо-Западный Кавказ адыгским князем и русским офицером Султаном Хан-Гиреем, был воспринят крайне сдержанно. В частности, решительное сопротивление императора встретило предложение разрешить также и исламские суды1724, ведь Николай I стремился реализовать идею слияния горских обществ с казачьим населением края1725. Эта идея была проработана подробнейшим образом, начиная с регламентации устройства будущих поселений горских народов и заканчивая их вооружением. От принятия столь радикального решения предостерегало даже военное руководство. Начальник Генерального штаба Кавказского корпуса В. О. Гурко, вопреки указанию императора, в 1844 году предложил отложить принятие подобных мер до полной победы1726.

Перевод с нем.: С. А. Медведев

Список использованной литературы и источников

Неопубликованные

Архивные материалы по судопроизводству ингушей и чеченцев. Неопубликованный материал обработан И. Л. Бабич, б. д.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА): Ф. 38. Оп. 7. Д. 68; Ф. 14719. Оп. 3. Д. 549.

Опубликованные

Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Т. 4. Тифлис, 1870; Т. 6. Ч. 1–2. Тифлис, 1874–1875; Т. 7 / Ред. А. П. Берже. Тифлис, 1878.

Арапов Д. Ю. А. П. Ермолов и мусульманский мир Кавказа // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 2001. № 6. С. 51–61.

Арапов Д. Ю. Ермоловская молитва за царя 1820 г. // Северный Кавказ в составе Российской империи / Ред. В. О. Бобровников, И. Л. Бабич. М., 2007. С. 370–373.

Барретт Т. М. Линии неопределенности: Северокавказский «фронтир» России // Американская русистика. Ч. 1. Самара,