Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Reineggs J. C. M., Marschall von Bieberstein F. A. A General, Historical and Topographical Description of Mount Caucasus. With a Catalogue of Plants Indigenous to the Country. With a Map and Plates. 2 vols. London, 1807.

Reynolds M. Myths and Mysticism: A Longitudinal Perspective on Islam and Conflict in the North Caucasus // Middle Eastern Studies. 2005. Vol. 41. № 1. P. 31–54.

Rhinelander A. L. H. Der russische Imperialismus und die Bildung von Gemeinschaften // Georgica. Zeitschrift für Kultur, Sprache und Geschichte Georgiens und Kaukasiens. 1998. Bd. 21. S. 50–55.

Sidorko C. Die Eroberung Tschetscheniens und Dagestans als Fallbeispiel kolonialer Expansion des Zarenreiches im 19. Jh. // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1999. Bd. 47. № 4. S. 505–511.

Sidorko C. Dschihad im Kaukasus. Antikolonialer Widerstand der Dagestaner und Tschetschenen gegen das Zarenreich (18. Jh. bis 1859). Wiesbaden, 2007.

Sidorko C. [рец.:] Moshe Gammer, Muslim Resistance to the Tsar: Shamil and the Conquest of Chechnya and Dagestan. London, 1994 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1995. Bd. 43. № 2. S. 278–280.

Tarran M. The Orthodox Mission in the Caucasus // Central Asian Survey. 1991. Vol. 10. № 1–2. P. 103–117.

Yaroshevski D. Empire and Citizenship // Russia’s Orient. Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, 1997. P. 58–79.

Zelkina A. In Quest for God and Freedom. The Sufi Response to the Russian Advance in the North Caucasus. London, 2000.

Алексей Юрьевич Конев

«Иноземцы» превращаются в «инородцев»

Народы Сибири в контексте внутренней безопасности Российской империи (XVII – первая четверть XIX века)

Исторические судьбы нерусских народов Сибири вплетаются в широкий контекст формирования Российской империи, интегрировавшей на восточном и юго-восточном направлениях не только территории за Уралом, но и Среднее и Нижнее Поволжье, Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию. Московское царство XVI–XVII веков превращалось в полиэтничную/«многонародную» державу. Усложняющаяся политическая география находила соответствующее отражение в царском титуле. В факте номинального (титулатурного и административного) сохранения потерявших свою независимость Казанского, Астраханского и Сибирского ханств/царств В. В. Трепавлов видит специфический способ интеграции неславянских народов в число подданных посредством использования привычных для них институтов власти. После подчинения татарских династов ханом стал считаться московский царь, а их бывшие владения превращались в «послушные» части России1727. Валери Кивельсон называет такой способ строительства империи «агломератным», обращая особое внимание на предоставление этим «землям» определенной степени автономности и неприкосновенности или воображение такой автономии, если ее не существовало. Поддержание различий подчиненных народов без гомогенизации и ассимиляции было, по ее мнению, специфическим способом построения и легитимизации «Московской империи»1728. В свою очередь, отмечу, что Русское государство прирастало как новыми пространствами и населяющими их людьми, так и соответствующими социальными и административными формами и институтами, которые приходилось совершенствовать или вырабатывать заново. На этом этапе в структуре приказной системы учреждались новые органы центрального управления с областной компетенцией – Казанский и Сибирский приказы, получила развитие и окончательно сложилась система воеводского уездного управления, возникла разношерстная по составу категория «ясачных людей / ясачных иноземцев», на основе прежних «сотен», «княжеств», «улусов» формировались ясачные волости.

Характерной особенностью политики в отношении нерусских народов на протяжении XVI–XVIII столетий, по мнению В. А. Тишкова и В. В. Трепавлова, был этатизм, и осуществлялся он «в целях обеспечения государственной безопасности – как внутренней, так и внешней»1729. При этом не конкретизируется, ответом на какие экзистенциальные угрозы являлась эта политика, обращается внимание лишь на радикальные перемены в ней при Петре I, связанные с необходимостью мобилизации ресурсов в ходе Северной войны, когда «административное и экономическое освоение окраин начало обретать более интенсивные формы»1730. Несколько ранее, в обобщающей монографии, посвященной историческому феномену Российской империи, ее авторами было подчеркнуто, что само территориальное расширение для России являлось не только закономерным явлением, но и «непременным условием самого ее выживания». Эта экспансия стала средством обезопасить «жизненно важные, наиболее заселенные районы» от опустошительных набегов и способом продвижения к морским коммуникациям и плодородным землям1731. При таком подходе логично предположить, что одной из задач политики в отношении нерусских народов в деле «обеспечения государственной безопасности» было снижение издержек/рисков при завоевании и колонизации новых территорий и подчинении проживавшего там населения. Безусловно, это лишь самая общая формулировка того, что может представлять интерес в рамках security studies применительно к истории инкорпорации индигенных этносоциумов в царской/императорской России. Выявляется ряд более частных вопросов и аспектов, которые не стали пока предметом специального изучения с этих методологических позиций. В фокусе нашего внимания будет то, как в рассматриваемый период, в законодательных актах и текущем делопроизводстве, при принятии решений и в управленческой практике смещались акценты в политизации так называемого «инородческого вопроса», как он становился предметом особой заботы государства, кто или что выступало при этом референтным объектом секьюритизации1732.

Принимая во внимание как отсутствие работ, которые бы в таком методологическом ключе рассматривали российскую политику в отношении народов Сибири, так и тот факт, что изменения в политике и практике управления индигенным населением до второй половины XVIII века были малозаметными и постепенными, представляется целесообразным расширить хронологические рамки исследования и дать краткую характеристику периода, предшествовавшего реформам конца XVIII – первой четверти XIX столетия. Это позволит четче уяснить качество произошедших перемен и в дискурсивных практиках, и в институциональной сфере.

Особенностью организации управления автохтонным населением Сибири был синтез традиционных потестарных начал и новых привнесенных государством элементов. Осуществлялась их взаимная адаптация и трансформация, в результате чего постепенно складывалась властно-административная и правовая инфраструктура, определившая местную специфику того особого режима, который принято называть системой косвенного (туземного) управления (indirect rule, native administration)1733. Во второй половине XVIII – первой трети XIX века произошли важные изменения, связанные с ее институциональным насыщением. Существенная роль в этом принадлежала I ясачной реформе, административным преобразованиям 1780–1790‑х и 1803–1805 годов, реализации «Устава об управлении инородцев» и сопутствующих ему законодательных актов 1822 года. Среди ключевых задач, которые решались в этот период государством в отношении сибирских народов, наряду с обеспечением их лояльности царской власти и полноты сбора ясака, особое значение приобрели вопросы учета и классификации индигенного населения, фиксации юридических обычаев и определения правового статуса «инородцев» в рамках формирующейся сословной системы. С одной стороны, это закрепляло особое положение данной социальной категории, с другой – намечало пути дальнейшей интеграции приписанных к ней автохтонов в общеимперские структуры.

Учитывая важную роль в соответствующих процессах имперских агентов и экспертов (в первую очередь чиновников различного ранга и положения), целесообразно обратить особое внимание на их субъективные оценки, мнения, суждения, которые находили отражение в деловой переписке, проектах и предложениях, публицистических очерках, различного рода описаниях, составленных по результатам служебных поездок и/или на основе обобщения и анализа имевшихся тогда статистических данных. Эти материалы дают возможность посмотреть на ситуацию глазами современников и перенести акцент, как верно было замечено А. В. Ремневым, «с управления в Сибири на управление Сибирью»1734.

«Сибирь – государство дальнее…»

До начала XVIII века основными нормативными актами, определявшими политику в отношении народов Сибири и специфику их положения как особой категории подданных, были наказы воеводам. С 1599 года в эти наказы в качестве отдельной статьи включалось так называемое «государево жаловалное слово» – прямое обращение монарха к представителям разных социальных групп автохтонного населения (служилым и юртовским татарам, ясачным людям). В ней содержалось напоминание о необходимости соблюдения ими ранее данной присяги-шерти1735 на верность: чтобы «служили и прямили во всем по своей шерти, на чем они великому государю шерть дали», в том числе упреждали своих соплеменников от «воровства и шатости» и «всякого лихого умышления», а в случае