Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Следующим шагом – и, надо сказать, неординарным – стала актуализация объектной (территориальной «сибирской») части императорского титула1789 в контексте административных преобразований в крае. В указе от 19 октября 1764 года об учреждении Иркутской губернии Сибирь, до того составлявшая единую губернию под началом Тобольска, именуется «царством»1790. П. А. Словцов первым подметил, что «в то же время устанавливается тиснение медной монеты с старинным гербом Сибирского Царства». Но, комментируя эти факты, он сомневался в намерении правительства «удерживать Сибирь в старинных формах» повторением любимого здесь «титла»1791. По мнению известного сибирского общественного деятеля и публициста XIX века Н. М. Ядринцева, императрица не столько стремилась «обратить Сибирь в первобытные формы татарского царства» с предоставлением особого покровительства инородцам, а «пробовала создать нечто в роде отдельного и местного управления, наподобие колониальных европейских правительств»1792. Вряд ли можно утверждать вслед за областником Н. М. Ядринцевым, что у Екатерины II был на этот счет продуманный план (который, по его мнению, не был завершен), но то, что Россия совершенно определенным образом осознавала «дихотомию своего физического тела», охватывавшего Европу и Азию, соотнося это с дихотомией западных колониальных империй1793, сложно отрицать. В этом контексте обладание колонией с покоренными народами – «законными дикарями», которых надлежало просвещать и защищать, рассматривалось тогда, по справедливому замечанию Ю. Л. Слёзкина, как источник международного престижа и служило оправданием продвижения на восток1794.

В 1780–1781 годах правительство вело подготовку к реализации в Сибири «Учреждений для управления губерний Всероссийской империи», изданных 7 ноября 1775 года. Важнейшая со времени Петра I административная реформа должна была способствовать укреплению местного аппарата власти, водворению «тишины» и «спокойствия» после потрясений, пережитых в годы пугачевщины. Она преследовала цель унифицировать местные бюрократические учреждения империи и установить единообразное для всех регионов административное деление. Предусматривалось введение института наместников для осуществления надзора за двумя-тремя губерниями, обособление исполнительной, судебной и финансовой ветвей власти, расширение распорядительных и исполнительных функций местных органов управления. В 1780 году было организовано Пермское наместничество, а в январе 1782 года – Тобольское, управление которыми было объединено под началом назначавшегося императрицей генерал-губернатора (наместника). Тобольское наместничество состояло из двух областей – Тобольской и Томской, разделенных на несколько уездов. В штате наместничества создавалось губернское правление под началом губернатора (правителя наместничества)1795. 2 марта 1783 года вышел указ о создании Иркутского наместничества, состоявшего из Иркутской, Нерчинской, Якутской и Охотской областей, также делившихся на уезды1796. В ведение иркутского генерал-губернатора была отдана и вновь учрежденная Колыванская губерния1797. Отмечу, что в последовавшем за этим указе от 6 марта того же года об устройстве наместничества содержались положения, призванные учесть отдаленность этой губернии и «состояние ее обитателей»1798. В дополнительных правилах об устройстве Иркутского и Колыванского генерал-губернаторства были регламентированы пограничные вопросы с Китайским государством, для чего в Троицкую крепость определялся обер-комендант со штатом. В его задачи входило обеспечение «спокойствия границ» и «пользы, которую казна и подданные от торга с сими соседами заимствуют». Генерал-губернатору предписывалось также иметь «ласковое обращение с народами, губернию населяющими» и прилагать старание, чтобы «соединить сии народы с российским совершенным доброхотством»1799.

Учитывая положение, которое должны были занимать генерал-губернаторы в новой системе местного управления, и стремление центральных властей укрепить свой авторитет в глазах населения, были предприняты меры по созданию соответствующих условий для размещения вновь создаваемых учреждений. Так, в Тобольске на месте старой Приказной палаты, сооруженной еще в 1701 году С. У. Ремезовым, строится в 1780–1782 годах трехэтажное каменное здание резиденции генерал-губернатора (наместника)1800. Символом «присутствия» высшей власти в отдаленном «Сибирском царстве», ее своеобразной репрезентацией, стало создание в этом наместническом доме-дворце особого тронного зала. В нем был помещен доставленный из Петербурга настоящий трон. Зал украшали портреты императрицы и членов императорской фамилии в золоченых рамах. Трон стоял на возвышении в несколько ступеней, покрытых красным сукном. Н. А. Абрамов на основе анализа обнаруженного им в губернском архиве документального источника сообщает:

Императорское кресло обито малиновым бархатом и обложено золотыми позументом и бахромою. Заспинник кресла по бархату обложен: спереди в два ряда золотым позументом, посередине Российский герб, золотой двуглавый орел, под Императорской короною; сзади заспинник кресла обложен золотым позументом в один ряд; вокруг всего кресла золотой позумент с такою же бахромою1801.

Несомненно, Екатерина II стремилась явить монаршее великолепие в первую очередь «хану средней Киргизской орды с султанами, вогульским родоначальникам и обдорскому князю с другими остяцкими князцами», приглашенным в августе 1782 года на торжественные мероприятия в Тобольск по случаю открытия наместничества1802. Генерал-губернатор Е. П. Кашкин, докладывая «великой государыне» о состоявшихся торжествах, особо подчеркнул, что

сибирские народы, принимая постановление Высочайших Вашего Императорского Величества учреждений яко августейшее монаршее благоволение и милосердствующее попечение о благополучии ныне живущих и будущих племен, возносят с чувствительными сердцами благодарении свои к Всевышнему за низпосылаемые от престола Величества Вашего толь неизчетные милости1803.

Таким образом, в столице в период правления Екатерины II склонялись к признанию особого положения зауральских регионов в составе России и подходили к этому в духе просвещенного монархизма эпохи расцвета колониальных империй. При этом использовалась символика исторических завоеваний предшествующих столетий, закрепившаяся в царском титуле и получавшая новое прочтение. Государство продолжает опираться в своей сибирской политике и коммуникации с автохтонным населением на патернализм, несколько трансформируя практику символического дарообмена, в которой государь жалует, а подданный выражает лояльность и преданность.

Суть этой трансформации подмечает Н. В. Ссорин-Чайков, подчеркивая, что в XVIII веке «ясачные люди» были ценны «не только и, в конечном счете, не столько как поставщики пушнины, сколько как источники простоты и естественности, поэтому им уготованы (в идеале) не только ясачная система, но и охрана, и забота»1804. Такой подход дает возможность по-новому интерпретировать действия правительства и региональных властей последней четверти XVIII – начала XIX века, направленные на усиление контроля за «ясачными народами» и «консервацию» их социального и экономического уклада. Контроль этот выражался в установлении особого режима посещения территорий «ясачных волостей» местными чиновниками, священниками и торговцами, в делегировании первичных административных и судебных функций волостным «князцам» и старшинам1805, в распространении на сибирских автохтонов, включая женщин и малолетних детей, ревизского учета1806.

Попытки ограничения экономического (рыночного) взаимодействия с русскими, формирование особых туземных анклавов, прежде всего на Сибирском Севере, входили в объективное противоречие с реализацией цивилизаторской миссии империи. Ю. Л. Слёзкин обратил внимание на то, что дело просвещения «охотников и собирателей» уже не могло заключаться только в обращении в христианскую веру и русификация в этом смысле уже не была связана только с христианизацией, как столетие назад. Чтобы стать истинно просвещенным, необходимо было «перейти от детства к зрелости», восполнить пробелы – «недостаток разума, законов, манер, одежды и т. д.». Для народов Сибири это означало воспринять привнесенные русскими образцы устроения быта, экономического поведения и способы удовлетворения повседневных потребностей1807.

Замечу, что тюркское и угорское население Поволжья еще в середине 1760‑х годов перестало быть объектом активной миссионерской деятельности в связи с закрытием Конторы новокрещенских дел. Действия миссионеров на Обском Севере были приостановлены в 1789 году постановлением Сената в связи с волнениями среди европейских ненцев, порожденных слухами о намерении их якобы насильственно крестить. С конца XVIII века была прекращена посылка православных проповедников в «иноверческие селения» в Западной Сибири. Фактически миссионерская деятельность здесь была приостановлена до второй четверти XIX века1808. Эти шаги означали не просто переход к прагматичной «веротерпимости», которая снимала остроту конфликтов, возникавших на религиозной почве, и служила «привлечению умов иноверцев»1809, но, вероятно, отражала и тот новый