Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

и в то же время вели с ними активную торговлю. Кроме того, казаки то и дело принимали у себя беглецов с гор, вынужденных спасаться, например, от кровной мести; случались и браки. Поэтому тот факт, что в 1852 году в казачьей станице Наурской 10% жителей исповедовали мусульманскую веру, удивителен только на первый взгляд1683. Случаи неофициального и с русской точки зрения незаконного сотрудничества между казаками и чеченцами неоднократно имели место даже во время Кавказской войны1684.

В то же время после того, как Ермолов перенес линию к Сунже, участились и конфликты. Причиной их было, в частности, то, что казаки получили разрешение селиться на плодородных землях горских народов. В результате стало нарастать отчуждение1685, первые признаки которого проявились еще в институте так называемого «приставства». В 1818 году Ермолов ввел должность пристава, имеющего полицейские полномочия. Чеченцы находились в ведении одного пристава, ингуши – другого. Согласно инструкции 1825 года пристав был обязан: создавать отряды милиции и руководить ими; преследовать нарушителей русского правопорядка; а также укреплять репутацию России по обе стороны линии1686. Что касается последнего, то о форме, содержании и успехах этой пропагандистской деятельности мало что известно. Степень достоверности отдельных ярких случаев требует тщательной проверки. Так, например, есть сообщения о том, что первый поставленный Ермоловым над чеченцами пристав, казак А. Л. Чернов, в 1825 году за оскорбительные высказывания заживо похоронил в мечети представителя чеченской знати одного из трех терских сел1687.

Генерал Н. В. Греков, командовавший в то время левым флангом Кавказского корпуса, оправдывал назначение Чернова – человека с явно сомнительной репутацией – тем, что, по его словам, против разбойника лучше всего использовать разбойника. Греков отмел все опасения по поводу казака, имевшего несколько судимостей1688. На самом деле отношения Чернова с чеченцами были неоднозначными. С одними он был в хороших отношениях, с другими – в конфликте. Что было тому причиной – тот факт, что он был казаком, или его стремление к наживе – остается неясным. В пользу первого говорит то, что его преемник, тоже казак в чине есаула, бывший тоже родом из тех краев и говоривший по-чеченски, был столь же неоднозначной фигурой1689.

Совершенно по-иному обстояло дело с приставами у ингушей. Здесь на эту должность Ермолов назначил майора по фамилии Циклауров, прежде служившего в регулярной армии. Почему Ермолов решил здесь поступить не так, как у чеченцев, неизвестно. Ингуши, как и чеченцы, жаловались на пристава, упрекая его в стремлении к наживе. Но в отличие от жалоб первых жалобы вторых не остались безрезультатными. В 1826 году Ермолов заменил Циклаурова другим майором по фамилии Щелкачев1690, который, похоже, стал пользоваться у ингушей большим уважением. Например, выступив в 1828 году против создания общего суда с осетинами, ингуши потребовали создания собственного суда под началом своего полицейского пристава1691. Из-за отсутствия свидетельств сложно установить, какие другие конкретные последствия имело назначение на должность полицейского пристава не казака, а русского офицера. В целом, однако, представляется, что систематический, осуществляемый непосредственно армией контроль оказался более эффективным, чем использование местных кадров. В 1839 году из‑за этого даже была частично сведена на нет казавшаяся уже неминуемой победа в Кавказской войне: тогда полицейскими приставами у чеченцев опять были поставлены казаки, снова вспыхнули беспорядки и боевые действия не прекращались еще 20 лет1692.

Введение должности пристава было не единственной попыткой Ермолова вмешаться в сложившиеся в регионе общественные структуры и сделать их более управляемыми с точки зрения русской военной администрации. В отличие от большинства соседей чеченцы и ингуши были организованы «акефально». Их общества отличались слабой стратификацией, в них не было автохтонной знати. Исключение составляли только три чеченских села на Тереке, имевшие аристократическую структуру1693. Тем самым полностью отпадала традиционная возможность закрепить русское господство путем кооптации знати, то есть путем предоставления местным аристократам офицерских званий (вплоть до чина генерала) и непосредственного их включения в систему русского владычества. В Дагестане и у кумыков эта возможность имелась1694.

Поэтому в случае горских народов единственными кандидатами для кооптации были старейшины. Но их положение в селе традиционно сводилось скорее к роли третейского судьи, всего лишь содействующего достижению мирового соглашения в случае конфликта интересов, а не выносящего приговор в юридическом смысле этого слова. Ермолов же захотел сделать так, чтобы старейшины стали проводить в жизнь русские правовые представления, то есть в конечном итоге превратились в исполнительный и контрольный орган русской власти. Их напрямую привлекали к ответственности за набеги или нападения чеченцев, исходившие из их сел или проходившие через их села. Им было предписано внимательно следить за тем, кто именно живет в их селах, и изгонять нежелательных лиц1695. Это выходило далеко за рамки их прежних обязанностей. Ситуация осложнялась тем, что Ермолов не предоставил старейшинам средств, необходимых для выполнения новых функций. Сильно переоценивая тот статус, который старейшины имели в селе, он, похоже, ожидал, что им удастся укрепить свое положение исключительно благодаря отданному русскими распоряжению.

В реальности старейшины были почти не в состоянии выполнить то, что от них требовалось. Формальное повышение их статуса на самом деле привело к тому, что значение их должности стало постепенно сходить на нет. В конце XIX века старейшины, попавшие в полную зависимость от русской власти, уже практически не пользовались авторитетом у автохтонных народов1696. Из-за конфликтов с русской администрацией положение старейшины у чеченцев обесценилось намного сильнее, чем у ингушей. Однако в рассматриваемый период этот процесс эрозии только начинался, и различия были еще не столь очевидны.

Борьба с лидерами мусульманского духовенства

Как уже говорилось, начатая шейхом Мансуром война привела к тому, что ислам стал восприниматься в России как серьезная угроза, тем более что на юге Россия граничила с исламскими державами. Эту мысль в свое время недвусмысленным образом выразил генерал Иоганн фон Бларамберг (Иван Федорович Бларамберг), уроженец Франкфурта-на-Майне. Приняв в 1824 году русское подданство, он с 1830 года служил в Генеральном штабе Кавказского корпуса. В 1833–1834 годах он написал фундаментальный труд об исторических и современных реалиях Кавказа и получил за него награду от Николая I. В труде, впоследствии исчезнувшем в секретном архиве, он писал:

Они (чеченцы и черкесы. – К. Д.) восприняли ислам секты Омара (имеются в виду сунниты. – К. Д.), но не стали лучшими магометанами, чем прежде были христианами, поскольку большая часть жителей Кавказа не умеет ни читать, ни писать: они очень поверхностно знают законы Корана и следуют лишь советам своих фанатичных мулл, в основном турок по происхождению, внушающих им ненависть к христианам и мусульманам секты Али (имеются в виду шииты. – К. Д.)1697.

Это явно шло вразрез с мнениями, подобными мнению генерала Франца Клюки-фон-Клугенау, называвшего шариат «безобидным» и считавшего, что мюриды, то есть последователи суфийского шейха, более предсказуемы, чем «мирные» горские народы, хотя многие считали их движущей силой сопротивления русским властям1698. Однако в официальном дискурсе безопасности генерал Клюки-фон-Клугенау, отвечавший за Дагестан, так и остался большим исключением1699.

Если утверждение о том, что чеченцы были исламизированы лишь поверхностно, соответствовало действительности, то основное внимание военных властей должно было быть сосредоточено на исламском духовенстве. С дагестанским духовенством Ермолов пытался наладить тесный контакт, поскольку считал, что с их помощью сможет убедить мусульманское население в преимуществах русского господства. В случае чеченцев он выбрал другой подход к духовенству. Складывается впечатление, что он надеялся маргинализировать исламские элиты, хотя прямо доказать это трудно. Косвенным признаком служит, однако, то, что,