В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

Белла и тибетских властей. Херон с грустью отправился назад, в Дарджилинг, где в то время жил вместе с женой. Морсхед был близок к тому, чтобы разделить участь геолога. Утром 28 марта Брюс написал записку Хинксу: «Должен сказать, поздравляю себя с тем, что смог “протащить” Морсхеда, поскольку он не только знает тибетский, но и сможет работать дальше над своими картами». Тибетцы очень не хотели продолжения картографических исследований, но дипломатические тонкости генерала интересовали мало.

Финч и Кроуфорд пока оставались в Дарджилинге в ожидании кислородного оборудования. Судно, на котором везли баллоны, ожидалось в Калькутте только в конце месяца. Задержка не могла испортить настроение генералу Брюсу, который с презрением относился к эксперименту с кислородом. Но Финч сильно переживал. Каждый вечер он просматривал калькуттскую газету Statesman в надежде увидеть заметку о прибытии корабля. Но даже 29 марта о нужном судне не было ни слова. Требовался день на разгрузку баллонов и еще три, чтобы доставить оборудование в Калимпонг. Затем Финчу и Кроуфорду при условии, что удастся найти транспорт, придется фактически одним совершить марш-бросок, чтобы догнать экспедицию в Кампа-Дзонге. Что еще хуже, альпинисты не имели возможности продолжить тренировки с кислородным снаряжением. Финч понимал, что хваленая английская смелость никого не доведет до вершины, а вот кислород поможет. Но у него не было ни инструментов, ни времени, чтобы внести необходимые изменения в десять комплектов оборудования.

Оставалось только ждать, и Финч четыре дня занимался тестированием фотокамеры Kodak Vest Pocket, переделывал высотные ботинки, собрал «отличную ловушку с резиновыми трубками» для ловли птиц и улучшил защиту от влаги комплекта географических карт, покрыв их дюрапреновым составом собственного изобретения. Наконец 31 марта пришла телеграмма о том, что судно встало на якорь в Калькутте, а груз прибудет в Калимпонг через четыре дня. Финч и Кроуфорд отбыли 2 апреля, на неделю отстав от авангарда экспедиции. На станции они наняли 10 мулов для перевозки баллонов, 10 – для снаряжения и припасов и еще 9 носильщиков для переноски кислородных аппаратов – рюкзаков, регуляторов и дыхательных трубок на расстояние 560 километров по Тибетскому нагорью к подножию Эвереста.

Основная группа перешла через Джелеп-Ла 3 апреля и медленно продвигалась вверх по долине Чумби к запланированному месту встречи в Пхари. В целом экспедиция представляла «веселую и счастливую» компанию. Морсхед и Вейкфилд отпраздновали бегство от цивилизации, побрив головы, парикмахером выступил слуга Морсхеда Мунир Хан. Через несколько дней их примеру последовали Нортон, Лонгстафф и Мэллори. Последний писал Рут: «Я с короткой стрижкой и небритым подбородком похож на гунна». Моррис и Сомервелл из бесед друг с другом узнали, что оба служили на Сомме в 46-й дивизии. Впрочем, о войне они говорили мало. Сомервелл хотел выучить непали и с помощью Морриса преуспел в этом. Тем временем генерал Брюс предпринимал «героические усилия, чтобы избавиться от живота» – все чаще спешивался и шел пешком, поднимаясь за день до 1,5 километра по высоте. «Ты знаешь его мощную комплекцию, – восклицал в письме Мэллори с восхищением, – и можешь представить, как он потеет на тропе, но какая энергия!» Сам он, не имея при себе сменной одежды, которая осталась с багажом, предпочитал ехать верхом. Мэллори с его тонкой чувствительностью испытывал сильное и, наверное, даже неожиданное отвращение к ощущению липкого пота на коже.

Нортон и Лонгстафф, путешествуя вдвоем, восхищались красотой долины Чумби, первоцветами в краю зимних снегов на склонах Джелеп-Ла, «прекрасными полянами и лесами», неизвестными птицами. За время пребывания в Тибете Нортон соберет более 400 образцов растений и 120 видов бабочек и мотыльков. Лонгстафф был в восторге от «сказочного утеса Шегар, увешанного крепостями и монастырями, словно гнездами», и от массивных стен Тингри-Дзонга, «отражающихся в зеркале озера – прибежища горных гусей, на которых никогда не охотились в этом священном месте». Все эти чудеса на подступах к Эвересту, писал Лонгстафф, компенсировали «наказание быть приговоренным к попытке взойти на это страшное чудовище. Эверест и есть чудовище, отголосок первобытного хаоса, смертоносный и лютый, дом дьяволов, а не богов».

Сомервелл, помимо прочего, знакомился с новой страной через звуки. В одной из деревень под конец утомительного перехода по жаре и в пыли они с Морсхедом наткнулись на четырех буддийских монахов, которые нараспев читали молитвы о предотвращении бури с градом под аккомпанемент барабанов, кимвал, погремушек и трубы, сделанной из бедренной кости человека. Морсхед с открытым ртом смотрел, как Сомервелл расшифровывает эту, по его мнению, мешанину звуков и записывает ее сразу набело нотами. Сомервелл же был поражен тем, что первая мелодия, которую он услышал в Тибете, «насвистанная работающим в поле мальчиком», всего на одну ноту отличалась от «мотива в “Весне священной” Игоря Стравинского». Позже Морсхед писал: «Мужчины, работая в поле, поют пентатонические мелодии, это, видимо, можно считать национальным музыкальным ладом. Я слышал, как тибетцы насвистывают арпеджио мажорных трезвучий и, как ни странно, уменьшенных септаккордов, но никогда – полутона, который они, похоже, не различают как интервал».

Путешествие нравилось не всем. Мэллори откровенно скучал. «Повторение эстетических впечатлений не слишком интересно, – писал он Рут из Тингри-Дзонга. – Поход под солнцем и постоянный ветер в лагере действуют усыпляюще, начинаешь жить животной жизнью». Мэллори полностью сосредоточился на горе и на подготовке к восхождению, но во всем остальном был совершенно рассеян. По воспоминаниям Морриса, Мэллори с его идеально пропорциональным телом двигался с непринужденной грацией, «оставляя за собой беспорядок, куда бы ни пошел». Через несколько дней похода остальные участники экспедиции решили по очереди приводить в порядок разбросанное Мэллори снаряжение, чтобы ничего не забыть на очередной стоянке и чтобы забытыми вещами не могли разжиться десятки тибетцев, толпившихся вокруг каждого лагеря.

Уединиться было невозможно. Все британцы постоянно находились на виду, как писал Моррис, «словно животные в зоопарке». Он наблюдал за остальными участниками экспедиции – как они делали повседневные дела, например справляли по утрам естественные надобности. «Поведение товарищей было очень показательным: экстраверты спокойно садились на корточки за ближайшим камнем, не обращая внимания на зрителей, тогда как интроверты предпочитали отойти и шли как можно дальше, пока тибетцы не теряли интерес и не отставали». Полковник Стратт, несомненно, относился ко второй категории, его неприязнь к тибетцам росла с каждым днем. «Привычные и уже даже желанные звуки на новой стоянке, – писал Мэллори, – это голос Стратта, проклинающего Тибет за то, что этот переход более унылый и отвратительный, чем вчерашний, а эта деревня еще грязнее пройденной ранее. Не то чтобы Стратт такой брюзга, ему, надеюсь, становится легче, когда выплеснет эмоции».

В Пхари, где экспедиция собралась 6 апреля в полном составе, у Стратта нашлось более чем достаточно причин проклинать судьбу. Моррис назвал Пхари «самым безотрадным местом в мире». Британцы решили не ставить палатки, а сгрудились в провонявшем и прокопченном