Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

— Ну давай попробуем. Меня в десантных войсках учили драться любыми предметами, которые под руку попадутся. Но рапирами не дрался.

Шестаков показал мне боевую стойку, которую я и так видел много раз в кино: правая нога впереди, левая чуть развёрнута, тело собрано в комок.

— Смотри, я делаю выпад, ты парируешь, — сказал он мне. — И уходишь на полшага назад.

Он выбросил вперёд рапиру, я инстинктивно защитился.

— Теперь атакуй, — скомандовал он.

Я попробовал достать его, но Шестаков отбил удар и сам провёл приём.

— Хорошо! — удовлетворённо выкрикнул он. — Давай.

Мне в голову ударила кровь, перед глазами пронеслись все сцены из костюмных фильмов с Жаном Марэ, которые я пересматривал много раз. Рефлекторно стал копировать эти приёмы, защиту, атаку. Подключились мои навыки владения телескопической дубинкой. И мы начали азартно высекать искры из наших клинков под звон металла.

Я вошёл в раж, адреналин закипел в крови, затмил разум. Вылетело из головы, что мы лишь тренируемся на сцене. Я атаковал так, будто мой противник стал настоящим врагом и моя цель — выйти победителем из этой схватки. Хлёстко бил по рапире Шестакова и тут же нападал. Выпад в грудь, в корпус, прыжок в сторону, незаметное обманное движение и вновь атака. Поначалу мой азарт охлаждали профессиональные движения соперника. Но улыбка исчезла с его лица. Он стал серьёзен, сосредоточен, даже мрачен, и это подействовало на меня так, что я совсем потерял голову. Я стал наступать, быстро, напористо, используя все свои навыки и силу. Звон металла, искры только подбадривали меня, будто я танцевал смертельный танец, и каждый мой удачный удар сопровождал радостный фейерверк.

Шестаков мог остановить этот поединок, но, видно, ему тоже понравилась игра со смертью. Он врубил все свои возможности на полную силу, не сдерживаясь. Ловил мой клинок, резко уходил корпусом вбок, отбивая мои удары жёстко, без жалости. Он двигался по сцене чётко, собранно, без всякой красивости.

— Туманов! Прекрати! Стоп! Стоп! — откуда-то издалека пришёл раздражённый рык Брутцера, но это лишь сильнее взбодрило меня.

Я провёл мощную атаку, обрушивая на клинок соперника не уколы, а настоящую бурю ударов — в голову, в корпус, в ногу. И вновь целился в голову, в самую уязвимую точку — в переносицу, между глаз — «удар де Невера» из фильма «Горбун» с Жаном Марэ. Как бы мне хотелось научиться такому. Логика спортивного боя вскрикнула и стала биться в конвульсиях. Я жил в этом бою и не хотел выходить из него проигравшим. Пытался выбить рапиру из рук Шестакова, захватить локтем.

— Олег Николаевич! Олег Николаевич! — словно ветром приносило женский отчаянный крик. — Остановитесь!

Мой соперник двигался с бешеной скоростью, ускорялся все больше и больше. Парировал мои удары с невероятной ловкостью. Защита. Атака. Отскок в сторону.

И тут Шестаков зло и сильно встретил мою рапиру, отбил в сторону. Быстрый прыжок пантеры вперёд. Задержал мою рапиру и рукой схватил меня за плечо.

И только сейчас я остановился, тяжело дыша, прикрыл глаза.

— Извини, тёзка, — сказал я. — Что-то на меня нашло.

Я боялся взглянуть на моего соперника. Но вдруг услышал его смех, радостный, счастливый. Шестаков, чуть нагнувшись, бил себя ладонями по коленям и ржал, как жеребец, будто услышал невероятно смешной анекдот.

— Давно такого удовольствия не получал. Все тычки, тычки. С пацанами так не помашешь. Ну я смотрю, Олег, учить тебя, только портить.

— Да я…

Я бросил взгляд в зал и увидел, что ребята, занятые в постановке, столпились у ограждения оркестровой ямы. Выпученные глаза, вытянутые лица. Ксения с абсолютно белым, как снег, лицом стояла с круглыми глазами, прижав ко рту руки, и плечи мелко дрожали.

— Олег, что с тобой? — рядом я увидел Брутцера, который с опаской смотрел на мою руку, в которой я по-прежнему держал рапиру.

Я засунул ее под мышку, обернулся к нему.

— Увлёкся немного, — объяснил я смущённо.

По лицу, спине, из-под мышек текли струйки пота, жар жёг шею, лицо.

— Да ладно, — Шестаков подошёл ко мне, похлопал по плечу. — Классный бой. Но на сцене так не надо делать. Там надо театрально, эффектно. А ты прям пёр на меня, как танк, словно собрался убить меня.

Он вновь широко улыбнулся, глубоко вздохнул, с всхлипом. Я медленно спустился вниз, ушёл на второй ряд, присел там, положив рапиру на кресло перед собой. И оглядел зал. Ребята уже тоже пришли в себя. Подскочили ко мне.

— Олег Николаевич, это было просто отпад! — с восхищением выпалил Эдик Кузьмин. — Вы прямо как настоящий мушкетёр дрались.

— Да уж, — к нам спустился Шестаков. — Меня, мастера спорта, чуть не укокошил.

— Извини, Олег. Что-то в башку ударило.

— Да ничего. Тебя учить, я вижу, уже ничему не надо.

— Тёзка, покажи, пожалуйста, моим ребятам несколько приёмов, да мы начнём репетировать. Сможешь?

— Смогу. Пошли, пацаны, — скомандовал Шестаков весело.

Несколько ребят, которые должны были играть гвардейцев и остальные трое наших мушкетёров — Атос, Портос, Арамис, отправились на сцену. И я услышал через пару минут размеренный голос Шестакова, который рассказывал, как надо держать рапиру, наносить удар, защищаться.

Рядом со мной уселся Брутцер, изучающе оглядел меня.

— Ты в себя-то пришёл?

— Эдик, я спокоен. Я совершенно спокоен. Ты мне что-то сказать хочешь? Вижу по твоей загадочной физиономии. Поделиться хочешь. Подожди, в горле у меня пересохло.

Я отошёл к своему портфелю, вытащил оттуда термос, налил прохладного чая в металлическую крышечку и залпом выпил. Захватив с собой, вернулся на место.

— Ну значит, у меня для тебя есть новость.

— Плохая, хорошая?

— Не знаю, может быть, хорошая, может плохая.

— Дунаевский запретил ставить нам спектакль?

Я налил себе ещё чая, жадно одним глотком вылил в глотку, чуть закашлялся.

— Нет. Он разрешит нам ставить, взять всю музыку, тексты, — объяснил Брутцер. — При одном условии.

— И каком же? — я замер, вглядываясь в его лицо.

— Он хочет, чтобы ты записал эти песни Д’Артаньяна для фильма. Говорит, что твой голос больше подходит Абдулову. Да и поешь ты отлично. Ну что? Согласен?

— Нет. Не согласен. Не буду я отнимать у Боярского его успех.

— Ну какой успех? — раздражённо воскликнул Брутцер. — Что ты так беспокоишься о Боярском? Он тебе сват, брат? Подскочишь на студию, запишешь песни. И всё. Всё! И людям приятно, и тебе приятно.

— А ты уже, небось, согласие за меня дал? Правда, Эдик?

— Нет. Не дал. Знаю, какой ты строптивый. Будешь кричать, бить