Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

бы это ни стоило»[71]. Именно это пугало людей. Кто он: азартный игрок, ведущий их к гибели на краю земли, или озаренный вдохновением энтузиаст? Можно ли ему доверять? Следует ли идти за ним? У людей, находящихся в изоляции, у дальней оконечности Южной Америки, была масса причин испытывать страх.

Решающий момент наступил, когда пришло осознание, что выход в Южное море существует. Теперь перед ними встал вопрос: продолжать путь или вернуться? Магеллан знал, чего хочет лично он, и, по всей видимости, был твердо настроен заручиться поддержкой офицеров, однако чувствовал негласное сопротивление: «Для всех вас моя решимость идти дальше – вопрос серьезный, поскольку благоприятный период для совершения такого плавания короток»[72]. Он опросил их снова, на этот раз письменно, дабы избежать неприятной личной встречи. Это была сложная манипуляция, посредством которой он планировал добиться согласия и обеспечить документальное свидетельство в свою защиту на случай, если по возвращении в Севилью начнется официальное расследование.

Вместо открытых угроз Магеллан испробовал новый способ, начав с вопиющей лжи, замаскированной под благоразумие. «Будучи человеком, который никогда не пренебрегал советом и мнением других людей, а напротив, все мои решения принимаются коллегиально и доводятся до сведения каждого, без нанесения обид кому бы то ни было… прошу от имени Его Величества и от себя лично… каждого из вас в отдельности изложить письменно свои соображения по поводу того, следует ли идти дальше или вернуться, невзирая ни на какие обстоятельства, мешающие вам говорить правду». Якобы пытаясь развеять их сомнения относительно того, безопасно ли открыто высказывать мнения, он упоминает бухту Сан-Хулиан: «Помня события в порту Сан-Хулиан, смерть Луиса де Мендосы и Гаспара де Кесады, высадку Хуана де Картахены и священника Педро Санчеса де Рейны, вы боитесь говорить откровенно и давать советы, которые пошли бы на пользу Его Величеству и благополучию флотилии»[73]. Сказано это было отнюдь не для того, чтобы подбодрить людей, а чтобы напомнить, пригрозить и поддеть. Казнь в Сан-Хулиане, обреченные на медленную смерть изгнанники – эти образы остались в их памяти навсегда.

Одним из тех, кто столкнулся с неприятной задачей изложить свое мнение в письменном виде, был главный штурман Андрес де Сан-Мартин. В бухте Сан-Хулиан его подвергали истязаниям путем подвешивания за руки, так что вполне понятно, почему он осторожничает в своем ответе, датированном 22 ноября. И все же там содержится завуалированное согласие с мятежником Гомешем. Сан-Мартин тщательно подбирает слова: «По всей видимости, сейчас, когда нам благоприятствует лето, вашей светлости следует продолжить путь; и в зависимости от того, что мы найдем или откроем к середине января 1522 года, у вашей светлости могут возникнуть причины вернуться в Испанию, поскольку дни станут короче, а погода ухудшится». Между строк читается, что он против дальнейшего плавания, но не может высказать это напрямую: шторма-де будут свирепствовать, а «люди обессилены и изнурены и недостаточно провианта, чтобы пройти по упомянутому выше маршруту до Малуку и вернуться оттуда назад, в Испанию». Под конец он уклоняется от того, чтобы выразить категорическое несогласие: «Пусть ваша светлость действует так, как сочтет правильным, и да наставит его Господь на путь истинный»[74].

Подчинив капитанов своей воле и собрав ценные письменные свидетельства их поддержки, его светлость поступил так, как посчитал нужным. На следующий день, 23 ноября, «Виктория», «Тринидад» и «Консепсьон» начинают пробираться по теснинам к океану. Патагонский пролив, как они именовали его в то время, испытал их на прочность. На путь в 350 миль ушло 36 дней. Для Магеллана это было торжество воли. Но уже тогда, судя по тому, с каким трудом продвигались здесь суда, было совершенно очевидно: проливу никогда не стать регулярным морским маршрутом.

Рис. 10. Ориентированная на юг зарисовка Пигафетты, первое изображение Магелланова пролива (здесь – Патагонский пролив). Он выделил Ла-Плату (реку Хуана Солиса), порт в бухте Сан-Хулиан, мыс Одиннадцати Тысяч Дев и мыс Желанный. Новое море он уже называет Тихим океаном

«В среду, 28 ноября 1520 года, мы вышли из пролива и растворились в просторах Тихого моря»[75]. Слова «растворились» и «Тихое», вероятно, отражают последующее редактирование записей Пигафеттой после завершения экспедиции. Судна ощутили удар, когда приливная волна пролива схлестнулась с наступающим океаном. На кораблях провели тщательно продуманную церемонию: были подняты флаги, исполнен церковный гимн Te Deum, дан приветственный орудийный залп. «Каждый почитал за счастье оказаться там, где еще никто не бывал[76], – вспоминал Хинес де Мафра. – Мы отправились в путь с великой радостью». Магеллан плакал. Оглянувшись назад, Мафра увидел, что пролив исчез в тумане: «отойдя на три лиги в море, его уже было невозможно разглядеть»[77]. Казалось, челюсти пролива выпустили их и захлопнулись.

Магеллан не представлял, насколько огромен мир и безбрежен океан. Подобно Колумбу и оптимистам-картографам, он считал, что теперь уже до Молуккских островов осталось совсем немного. Все оказалось иначе. Тихий океан площадью 60 миллионов квадратных миль – самый большой водный объект планеты. Цифры просто ошеломляют. Он занимает почти целое полушарие, покрывает 30% земной поверхности, превосходя по площади все континенты, вместе взятые. Его котловины уходят вниз на глубину до 7 миль – Эверест в них остался бы под водой. Расстояние от Магелланова пролива до Молуккских островов составляет 9500 миль. Ничего этого не знали моряки, торжественно отправлявшиеся в путь.

Глава четвертая

К Островам пряностей

1520–1521

Поначалу море было бурным. Течением их несло к северу параллельно побережью Америки. 17 декабря они повернули на северо-запад и вышли в океанские просторы. На следующий день земля исчезнет из виду, и в течение следующих трех месяцев они ее больше не увидят. Подхваченные устойчивыми пассатными ветрами, корабли без усилий шли вперед. Мореходы, привыкшие в Атлантике к необходимости совершать внезапные маневры, испытывали суеверный страх: «Несколько дней кряду морякам не требовалось ни поправлять, ни регулировать паруса, как будто бескрайний океан, по которому они плыли, был каналом или спокойной рекой»[78].

Они шли так быстро, что было сложно вычислить расстояние. Дилетант в морском деле, Пигафетта полагал, что за день им удавалось преодолевать 50, 60 или 70 лиг. Размеры океана, «более масштабного, чем способен постичь человеческий разум»[79], поражали воображение и сбивали с толку. «За те три месяца и двадцать дней мы прошли около четырех тысяч лиг в открытом пространстве этого Тихого моря. Оно и вправду было очень тихим – за это время мы ни разу не попали в шторм»[80]. Морякам практически нечем было себя занять. Пигафетта проводил дни за рыбалкой, ночью