Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

Наверное, океан действительно был тихим, но все же и опасным. Зловещее затишье скрывало постепенно надвигающуюся беду. Дни и недели тянулись без происшествий, тем временем экипаж слабел. Описанное в хрониках Пигафетты напоминает нисхождение в ад: «Три месяца и двадцать дней мы провели совершенно без свежей пищи. Мы ели сухари, которые давно уже были не сухарями, а превратились в кишащую червями труху и невыносимо воняли крысиной мочой. Мы пили пожелтевшую, давно протухшую воду». При этом им приходилось зажимать носы. И наконец сбывается мрачное пророчество Магеллана, дерзко заявившего о готовности ради победы глодать воловью кожу:

Мы также съели часть воловьих шкур, которыми были обмотаны реи, дабы предохранить канаты от перетирания, и которые от солнца, дождя и ветра стали необычайно жесткими. Четыре-пять дней мы вымачивали каждый кусок в морской воде, затем на несколько секунд бросали на тлеющие угли и ели. Часто же нам приходилось питаться древесными опилками. Крысы шли по полдуката за штуку, но даже за эти деньги их невозможно было достать. Однако самым страшным бедствием было вот что: у некоторых из наших людей верхние и нижние десны распухали так, что они начисто лишались возможности принимать пищу и умирали. От этого недуга погибли девятнадцать человек, среди них великан, а также индеец, уроженец земли Верзин [Бразилии]. Еще двадцать пять или тридцать человек слегли с болезнями рук, ног или иных членов, так что здоровых среди нас почти не осталось. Лишь я один по милости Господней избежал хвори[82].

Людей убивала цинга. Без витамина C они слабели и один за другим умирали от голода. Пигафетту спас вовсе не Бог, а консервы, которые Магеллан припас еще у себя дома, в Севилье – теперь казалось, что это было в другой жизни. Пятьдесят горшков айвового желе, лакомства, предназначенного исключительно для офицеров, возможно, и спасли корабль от безжизненного дрейфа по морю смерти. Для Пигафетты это был ошеломляющий опыт. «Если бы не Господь и Пресвятая Дева, даровавшие нам столь благоприятную погоду, мы все умерли бы от голода в этом безбрежном море. Воистину, я верю, что подобное плавание никогда [более] не повторится»[83].

Их первая встреча с сушей обернулась горьким разочарованием: безжизненный атолл без единой возможности поставить судно на якорь, «опоясанный рифами, будто природа вооружила его против морской стихии»[84]. Мореплаватели дали ему название Несчастливый остров, а вскоре обнаружили и второй подобный атолл – остров Акул. Вскоре после этого корабли пересекли экватор. Магеллан прекрасно знал, что эта воображаемая линия пролегает через Молуккские острова – казалось бы, самое время лечь на западный курс и следовать вдоль экватора. Однако флотилия продолжила путь на северо-запад – к архипелагу, известному испанцам как «Западные острова» (позже названному Las Filipinas, Филиппины). Неужели это и было его тайным замыслом, когда он вписал в договор пункт о праве оставить за собой два острова, если откроет более шести?

6 марта раздался возглас: «Земля! Земля!»[85] Матрос на марсовой площадке наконец-то разглядел два острова более многообещающего вида: зеленые холмы, кокосовые пальмы, соломенные хижины – все это были признаки жизни. Измотанные до предела моряки «при этих неожиданных словах обрадовались так, что тех, кто не проявил восторга, сочли безумными»[86]. Появилась надежда найти еду, шанс пополнить запасы. Якорь бросили в бухте Гуама – одного из Марианских островов. Навстречу вышли на лодках островитяне, но их «приветствие» повергло моряков в шок. Едва корабли стали на якорь, как туземцы бросились штурмовать палубы, присваивая все, что попадалось под руку. Несколько человек срезали с каната личную шлюпку Магеллана и утащили ее. Ошеломленные моряки, обессиленные до предела, едва ли могли противостоять грабежу. Ситуация выходила из-под контроля. Завязалась драка. Непрошеных гостей сбросили за борт, а затем дали залп из артиллерийских орудий, убив нескольких мародеров.

Магеллан был вне себя от ярости. На следующий день он отправил на берег карательный отряд: матросы сожгли ближайшую деревню, убили нескольких туземцев, захватили продовольствие и отобрали шлюпку. Реакция раненых и умирающих была одновременно необычной и жалкой:

Когда мы ранили этих людей из арбалетов, стрелы которых насквозь пронзали их тела в области поясницы, они глядели на стрелы с великим изумлением, тянули за древко то в одну сторону, то в другую, выдергивали и умирали. Раненные в грудь проделывали то же самое, что вызывало в нас великое сострадание[87].

Будучи этнологом, Пигафетта не упустил возможности описать этих людей: их внешность («высокие и хорошо сложенные»[88]), одежду и оружие, состоявшее только из копий с наконечниками из рыбьих костей. Он пришел к выводу, что эти люди, «судя по всему, считали, что в мире нет других людей, кроме них». Удивительно, но в перерывах между боями местные пытались с ними торговать. В коммуникации между европейцами и народом чаморро явно присутствовал некий барьер взаимопонимания.

Особенно поразили Пигафетту их каноэ с балансирами – настолько быстрые и маневренные, что это казалось чудом. Это было их первое знакомство с традиционными для западной части Тихого океана и Малайского архипелага судами – проа:

Эти лодки по виду напоминают fucelere [венецианские гребные суда], только ýже, а цвет у них разный: одни черные, [некоторые] белые, другие – красные. На противоположной стороне от паруса прикреплен большой деревянный брус с заостренной верхушкой и поперечными шестами, лежащими на воде, чтобы придать лодкам устойчивости. Парус сшит из пальмовых листьев и формой похож на латинский. Вместо руля они используют некую лопатку, напоминающую совок для угля с деревянным наконечником. По желанию они могут менять местами нос и корму [в буквальном смысле: сделать корму носом, а нос – кормой], а в движении эти лодки подобны скачущим по волнам дельфинам[89].

Когда мореплаватели покидали острова, их преследовали полчища этих лодок, а женщины рыдали и рвали на себе волосы, оплакивая погибших.

К этой высадке относится один вселяющий ужас эпизод: «Некоторые из наших больных умоляли, если мы убьем мужчину или женщину, приносить им внутренности – они верили, что это моментально вернет им здоровье»[90]. Однако куда более действенным средством, чем каннибализм, были свежие фрукты и овощи, которые удавалось раздобыть. Изначально Магеллан назвал это место островами Латинских Парусов, но после отплытия дал им другое название – Las Islas de los Ladrones – Разбойничьи острова. Для единственного англичанина в экспедиции свежие припасы прибыли слишком поздно. Мастер артиллерии по имени