Битва за пряности. Как противостояние XVI века определило устройство современного мира - Роджер Кроули

легкость, с которой туземцы поддаются внушению, открытие тропического рая после всех лишений, пережитых во время похода через пролив, – все это воодушевляет команду. И Магеллан будто поверил, что отныне для него не существует преград. Риск оказался оправданным. Вероятно, он вытеснил из головы мысли о том, что «Сан-Антонио» возвращается в Испанию с собственной версией смерти Хуана де Картахены и что эта история еще может дорого ему обойтись.

В день Пасхи в нем разгорелся религиозный пыл. Вот как это описывает Пигафетта:

Когда настало время мессы, мы высадились на берег – около пятидесяти человек, без доспехов, но с оружием, облаченные в лучшие одежды. Еще до того, как шлюпки достигли суши, прогремели шесть залпов – в знак мирных намерений… Ступив на землю, мы стали свидетелями, как два вождя заключили капитан-генерала в объятия и стали по обеим сторонам от него. Затем торжественной процессией мы двинулись к освященному месту, недалеко от берега. Перед началом мессы капитан окропил мускусной водой обоих вождей[98].

Туземные властители, подражая священным обрядам, тоже приняли участие в службе. После мессы состоялось показательное сражение на шпагах, за ним – торжественный вынос креста. Позднее крест водрузили на вершину одной из близлежащих гор, формально – в качестве духовного щита, но в действительности – как тайный символ присвоения земель. Планы Магеллана на этом не заканчивались. Он обратился к вождю: «Назови своих врагов, и я отправлю корабли, чтобы уничтожить их и подчинить тебе»[99]. Ответ был уклончив: дескать, сейчас не время. На острове не хватало запасов еды, и когда спросили, где можно добыть продовольствие, туземцы указали на соседний остров Себу. Затем последовала двухдневная проволочка с предоставлением лоцманов, что свидетельствовало о наличии сомнений. Когда корабли, наконец, отправились в путь, вождь присоединился к ним на собственной лодке.

В полдень 7 апреля флотилия приблизилась к порту Себу, вновь ошеломив туземцев грохотом пушечных залпов. Хумабон, вождь острова, радушно встретил гостей, не забыв, впрочем, упомянуть о местном обычае: приезжие должны заплатить порту дань. Однако Магеллан больше не был настроен делать примирительные жесты и велел переводчику передать свой бескомпромиссный ответ: «ни одному властителю в мире он не будет платить дань, и если вождь хочет – будет мир, но если изберет войну – будет война»[100]. Купец из Сиама, уже знакомый с нравом португальцев, отвел вождя в сторону и шепнул, что эти люди опасны: «Обходись с ними по-доброму – и они ответят тем же. Но стоит причинить им зло – воздадут вдвойне, как они поступали в Каликуте и Малакке»[101]. Снабдив гостей едой, Хумабон в течение суток обдумывал услышанное, а потом отменил дань.

Затем последовали мудреные церемонии братания: обмен дарами, пиршества, клятва на крови, показательные сражения испанцев. Цель у всех этих действий была двойная: произвести впечатление и внушить страх. В речах сквозили как угрозы, так и посулы: «Наше оружие ласково к друзьям и беспощадно к врагам; как платки стирают пот с лица, так наше оружие ниспровергает и уничтожает всех противников»[102]. Магеллан повысил ставки: объявил эти земли испанскими и стал искать покорных союзников. Кончилось тем, что Хумабон сам принес дань самому могущественному в мире владыке. Пигафетта тем временем в подробностях описывал жизнь и быт островитян, их верования и экзотические сексуальные практики. Моряки (и сам Пигафетта) с энтузиазмом пользовались услугами местных женщин.

Магеллана же обуяло религиозное рвение и чувство всесилия, выходящие за рамки разумного. Он лично проповедовал Хумабону могущество христианской веры и склонил его принять крещение. Обряд, назначенный на 14 апреля, Магеллан обыграл как настоящее театральное действо. На увешанном хоругвями церемониальном помосте в красных бархатных креслах восседали вождь и облаченный в белые одежды капитан-генерал, который лично руководил таинством, сопровождавшимся пушечными залпами. Согласно записям Пигафетты, в одном месте приняли крещение сотни туземцев. «Не прошло и недели, как все жители острова и кое-кто с окрестных островов были обращены в христианство»[103]. Вождю и его супруге дали христианские имена – Карлос и Хуана. Последней вручили деревянную статуэтку младенца Иисуса, вновь грянули пушки, из глаз растроганной владычицы текли слезы умиления. И вот внезапный удар: «Мы сожгли деревню на соседнем острове за их непокорность вождю и нам, а на пепелище водрузили крест, ибо те люди жили в неверии»[104].

За показным благочестием христианских хроник не разобрать, поняли ли правитель острова Себу и его подданные смысл произошедшего. Они не уничтожили своих деревянных идолов и продолжали приносить им жертвы. В духе свойственной Магеллану безрассудной смелости он предложил исцелить смертельно больного человека. После совершенного над ним обряда крещения больной действительно выздоровел. Произошедшее потрясло людей. Пигафетта пишет, что «люди сами стали кричать “Кастилия! Кастилия!” и разрушили те святилища»[105].

На волне полной уверенности в собственных силах Магеллан вынашивает планы через Хумабона установить личную верховную власть над соседними островами. Намерение основать собственное государство, проскользнувшее в странном пункте договора с королем Карлом о праве оставить за собой острова, стало очевидным. Сейчас между ним и монаршими приказами пролегли океаны, а «в море он поступает по своему усмотрению». Но на Мактане, крошечном соседнем острове, где власть делили между собой два вождя, его ждало сопротивление. 26 апреля один из вождей, Сула, прислал с подношениями своего сына; второй – Лапу-Лапу – отказался подчиниться Хумабону, не видя для этого причин. Услышав просьбу Сулы предоставить ему лодку с воинами для расправы над соперником, Магеллан поддался искушению лично подавить мятеж.

План атаки был разработан в тот же день. Хумабон предложил военную поддержку, но гордыня не позволила Магеллану ее принять. Он поблагодарил Хумабона и посоветовал тому смотреть и учиться, «как дерутся испанские львы»[106]. Более трезвомыслящие соратники уговаривали его не делать этого. «Он был скорее бесстрашен, нежели мудр, – писал спустя годы Хинес де Мафра. – Человеку, несущему такой груз, незачем испытывать свою силу… да и победа принесет мало пользы – скорее поставит под угрозу флотилию, а она куда важнее»[107]. «Мы умоляли его не делать этого», – вспоминал преданный ему Пигафетта[108]. Против бессмысленной битвы выступал и Жуан Серрано. Впервые команда открыто выразила недовольство его решением, «что привело к значительной утрате авторитета»[109]. Магеллан решил обойтись без помощи местных. Безграничная самоуверенность толкала его на неоправданный риск. Он предпочел верить, что пугающая сила пороха и латные доспехи перевесят в бою сотню воинов.

Пигафетта в подробностях описал, как начиналась атака: «В полночь мы выступили – шестьдесят человек в латах и шлемах»[110]. Их сопровождал Хумабон со своими воинами на 20–30 лодках. За три часа до