Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм

действии: предположим, в кадре стол, стул, за столом сидит человек, перед ним бутылка, еще что-нибудь. Что лучше смонтируется с этим кадром – вот такая задача. Я сейчас сосредоточился на бутылке. Я хотел вам показать отношение человека к бутылке. Здесь есть обстановка. Сидит одинокий пьяница. Можно еще острее это оценить, если ты опустишь стол гораздо ниже (см. л. 5, рис. XVIII) или, наоборот, выше его подымешь. Можно показать этого человека стоящим одиноко под высоко виднеющимся потолком, с бутылкой… (см. л. 5, рис. XIX). Вполне. Но зачем ты его перенес в эту сторону?

Студент. Я не думал о том, куда его перенести. Я думал о крупностях и направлении. Разве это плохо?

Μ. И. Ромм. Плохо. Это просто не смонтируется с предыдущим кадром. А если ты его посадишь так, что он окажется здесь, – смонтируется. Ты это чувствуешь?

Студент. Конечно.

Μ. И. Ромм. Если ты повернул аппарат на 180 градусов, при этом отошел, оставил ту же самую нагрузку в кадре с левой же стороны, то непонятно будет, как он перескочил лицом к нам. А если ты перенес его в другую сторону, то будет понятно, почему он оказался лицом к нам. Это необъяснимо, но чувствуется. Потому что с самого начала кадр был решен диагонально. Но сегодня здесь очень много сторонников фронтальных композиций.

Вообще же фронтальные композиции в кинематографе применялись только в торжественных моментах, главным образом на общих или на крупных планах, где человек глядел прямо в лицо зрителю. В связи с возникновением широкого экрана и, кроме того, в связи с современными традициями в живописи вообще эти фронтальные композиции стали сейчас более употребительными. Скажем, Климов в картине «Приключения зубного врача» очень много работал на фронтальных композициях. Например, у него в кадре помещалось одновременно два зубоврачебных кресла, два врача и два пациента. Это было взято вот так (рисует). Это примитивно, но в этом есть какая-то элегантность абсолютной, как бы бесхитростной простоты: я плюю на ваши правила и снимаю то, что вижу, прямо в лицо.

Но чтобы снимать актеров прямо в лицо, нужно обладать довольно большим мастерством. Режиссер Кавалерович в картине «Мать Иоанна от ангелов» так снял центральный спор между раввином и монахом-католиком, причем обоих персонажей играет один актер.

Мизансцена была такая: возле стола, на котором лежит Библия, стоит герой (сцена идет почти в полной темноте, высвечена только книга, которая лежит перед человеком). Второй персонаж стоит на фоне такой же темной стены. Казалось бы, что эти кадры между собой не монтируются и сложены они неправильно. Но Кавалерович начал показывать первого из действующих лиц с крупного плана, вот так (рисует, см. л. 6, рис. XX). Затем камера идет вниз на крупно взятую книгу (см. л. 6, рис. XXI). Человек при этом почти полностью уходит из кадра. Затем камера сразу поднимается на лицо второго. Так Кавалерович несколько раз переходит либо через книгу, либо как-то еще с лица одного из героев на лицо другого. И это читалось как очень острое столкновение. Тем более острое, что такой монтаж непривычен. Вообще все, что непривычно в искусстве, все новое, всегда воспринимается более остро. Но Кавалерович добился нужного эффекта благодаря тому, что он принял меры, позволившие зрителю с самого начала точно определить взаимное расположение персонажей. Хотя он их вдвоем в кадре никак не мог поместить, но там в одном месте, по-моему, была спина, сейчас уже точно не скажу. Я только один раз видел эту картину, но, помню, был поражен смелостью, с которой он монтировал эту актерскую сцену. Ведь мы видим здесь тот самый поворот камеры ровно на 180 градусов, что у Чухрая. Но там этот поворот привел к катастрофе, из которой режиссер с большим трудом выбрался в этой очень хорошей картине. У Кавалеровича же все получилось, потому что соблюдены были некоторые условия. А условия эти следующие.

Во-первых, в этой комнате больше ничего нет, кроме книги и двух человек, поэтому зрителю очень нетрудно установить их взаимное расположение.

Во-вторых, режиссер выдержал этот кадр принципиально и до конца в строгой фронтальности. Там не было даже намека на какое-нибудь нарушение чисто фронтальной композиции.

В-третьих, он погрузил почти все в темноту, кроме лиц персонажей и книги.

Меры эти позволили ему сделать первые переходы как можно яснее, а после этого он уже совершенно свободно стыковал фронтальные крупные планы. В начале сцены он как бы разъяснил попутно зрителю: это два, по существу, одинаковых человека, поэтому я их одинаково снимаю, хотя они смертельные религиозные враги. Один из них раввин, другой – настоятель католического монастыря. Они пришли спорить о боге. Они стоят друг против друга. Давайте вглядимся в них.

И после того, как это выяснилось, он по ходу спора свободно переходит с одного на другого.

Почему так сделал Кавалерович? Избранное им решение несет и глубокий внутренний смысл. Режиссер, по существу, показывает как бы спор человека с самим собой, хотя на экране действуют два человека. Это внутренний спор героя, выраженный в столкновении с инакомыслящим. Поэтому он и смотрит прямо в зал, как бы рассуждая с самим собой. Так что решение несет двоякий смысл. Это и спор двух человек, и внутренний спор. Поэтому режиссер и выбрал такой прием, который, как правило, уместен при съемке одного человека, а не двух.

«Мать Иоанна от ангелов» интересна еще и тем, как понял Кавалерович изобразительный контраст. Картина резко делится на белую и черную части. Натура вся снята солнечная, белая, причем он не только выбрал песчаную натуру, но и где было что-нибудь черное, он засыпал это солью, мелом и красил. Значит, ослепительно белая натура с белым монастырем на фоне белого. Внутри же помещения все почти черное, так что иногда виден смутный образ едва высвеченного человека, а местами вообще почти ничего не видно. Особенно в корчме, где готовится убийство. Контраст белого и черного по мере того, как сгущаются события, все больше и больше усиливается и доходит до предела терпимого. Кавалерович в этом смысле как бы нарушает все общепринятые законы хорошего кинематографического вкуса, требовавшего градации белого, серого, темного, темно-серого, светло-серого и т д. В былое время оператор никогда не стал бы снимать белую рубашку, а непременно покрасил бы ее в желтый или голубой цвет, чтобы контраст был меньше. Таков был хороший вкус в кинематографе. А сейчас этот вкус резко изменился.

Примеры, которые я привел, вам, может быть, покажутся несколько схематичными, тем не менее они лежат в основе каждого соединения кадров и смогут вам пригодиться, когда вы