Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

не только освобождался от штрафа в пользу общества (шариат – axra), но и призывался к уплате лишь половинной платы за кровь. Равная ответственность в случаях умышленного и неумышленного убийств или ранения составляет также общий адат для всех жителей Даргинского округа[487]. В Урахлинском обществе неумышленный поранитель освобождается только от положенного по шариату штрафа[488], а в Мугинском этот штраф взыскивается, но лишь в половинном размере, и число родственников потерпевшего, которых поранитель обязан угостить при примирении, наполовину меньше того, какое полагается при умышленных ранениях[489]. В Кази-Кумухском обществе еще удержалось старинное народное воззрение, по которому кровное возмездие и заменяющий его выкуп возможны и при отсутствии в преступнике сознательного желания совершить злодеяние. Если убийство было нечаянным или неумышленным, читаем мы в рукописном сборнике адатов этого округа, виновный подвергается тому же отмщению и тому же платежу за кровь умершего, какое определено за умышленное убийство, но штраф в пользу общества, налагаемый согласно шариату, не взыскивается в этих случаях. В Хваршинском обществе Андийского округа не делается никакого различия между убийством умышленным и нечаянным, так что в обоих случаях одинаково следует разрушение жилища убийцы, удаление его из селения вместе со всей его семьей и кровная месть, выкупаемая, впрочем, платежом 150 годовых барашков или их стоимостью. Сделанных выписок достаточно для того, чтобы вынести убеждение, что безразличное отношение обычая к случаю, неосторожности и умыслу есть черта, общая разнообразнейшим племенам Дагестана, черта, настолько присущая юридическому сознанию народа, что, несмотря на решительный перевес, какой при Шамиле шариат получил над адатом, его влияние все-таки оказалось бессильным сломить это веками установившееся начало. Исключение в этом отношении представляют только адаты Аварского и отчасти Гунибского округов. В Инкердах, например, когда убийство совершенно непреднамеренно, с виновника его в случае неосторожности взыскивается только тридцать коров. Всякое убийство, виновником которого является несовершеннолетний, приравнивается к нечаянным, даже и в том случае, когда оно совершено было с намерением. В Коноде и Химиссу, двух селениях того же Аварского округа, нечаянный убийца обязан поставить только быка и саван[490]. В Богнодольском обществе, входящем в состав Гунибского округа, в случае неосторожного убийства плата не превышает собой полдиэта, и этот платеж взыскивается не с убийцы, а с его родственников[491]. Так как это взыскание вполне совпадает с тем, которое предписывается шариатом, то мы вправе будем сказать, что безответственность нечаянных убийц и ограниченная ответственность убийц неосторожных проникли в народные обычаи аварских и соседних к ним обществ под непосредственным воздействием шафаитских законоведов. То обстоятельство, что в Аварии издревле встречаются ханы, озабоченные кодификацией действующего в ней права, указывает нам путь, каким совершалось постепенное проникновение народного обычая началами шариата. Путь этот был тот самый, какому следовало римское право при видоизменении народных обычаев германцев. Чем на Западе была регламентирующая власть королей, так называемый «bann», тем в Аварии являлась регламентирующая власть ханов. Как на Западе кунинги в своей кодификации народных обычаев придерживались советов духовенства и под его влиянием вносили в народные правды чуждые обычаю нормы римского права, так точно на Востоке аварские ханы следовали мнению мулл и кадиев и обогащали составляемые ими сборники местных адатов принципами, целиком заимствованными у арабских законоведов; немудрено поэтому, если обычаи аварцев в большей степени, нежели обычаи других племен Дагестана, носят на себе отпечаток раннего и глубокого воздействия шариата. Эта общая черта сказалась, в частности, и в занимающем нас вопросе. Писаному праву магометан удалось поколебать основное воззрение родовых обществ на условия виновности и наказуемости и ввести в обычай чуждое ему на первых порах различие случаев неосторожности и умысла.

Прямым последствием того воззрения, что в преступлении возмездие вызывает не злая воля преступника, а причиненный им материальный вред, является ненаказуемость покушения: этот факт, подтверждение которому можно найти в древнейших законодательных памятниках, с наглядностью выступает еще в юридических обычаях небольшого числа народностей Дагестана, так, например, в общих адатах Даргинского округа мы читаем: за нападение с целью ограбить, если самого грабежа не воспоследует, взыскания не полагается, точно также, как не полагается его и в случае неудачной попытки присвоить себе чужое путем воровства. Нет возмездия тому, кто обнажит оружие с целью нанесения раны, каждый раз, когда его намерение останется без исполнения. Адаты даргинских общин только тогда подвергают ответственности за покушение, когда оно направлено против женской чести.

За попытку к изнасилованию, даже за прикосновение к женщине, если она огласит его криком, полагается ими взыскание, что и за изнасилование[492]. Источники этого предписания лежат в шариате, который относит к числу вменяемых действий даже простое прикосновение к женским губам.

Влияние шариата на адат в этом отношении началось уже давно, и в постановлениях уцмия Рустема, принадлежащих к началу XVII столетия, мы уже находим следующую статью: с того, кто прикоснется к женщине с прелюбодейной целью, взыскивать по тысяче кари хабцалдику. Из этого не следует, однако, что некоторые из дагестанских обществ, и в том числе Микатинское, не освобождали и доселе от всякой ответственности все те случаи, в которых мужчине не удается осуществить задуманного им над женщиной насилия; поступая таким образом, они являются выразителями старинных народных воззрений о безнаказанности покушения, воззрений, резко противоположных тем, источником которых являются учения мусульманских законоведов.

Где нет представления об умысле, как о необходимом условии вменяемости, там не может быть речи об ответственности нравственного виновника преступления, иначе говоря – подстрекателя. Неудивительно поэтому, если на ступени родового возмездия кровомщение постигает исключительно того, кому нанесена была смерть или рана, а не того, чья воля определила собой волю преступника.

Следы этого старинного народного воззрения выступают еще в адатах некоторых дагестанских обществ. «За убийство по подкупу, – значится в общих адатах Дагестанского округа, – подкупавший никакому взысканию не подлежит». Изменение в этом отношении народного обычая началось уже давно, доказательство этому мы находим в древнейшем памятнике народного права Дагестана, в постановлениях кайтагского уцмия Рустема. «За убийство подстрекателя, – значится в Дербентской рукописи этого сборника, – виновный не подлежит взысканию, и кровь его должна пропасть, как свалившаяся с дерева груша». То же в других словах выражает этот памятник и в той редакции, в какой он напечатан Комаровым: если кто-либо понесет вред или будет убит по подстрекательству другого, ответственность несет подстрекатель. В случае убийства подстрекатель признается кровным врагом.

Где нет представления об умысле, как о необходимом условии вменения, там важность преступления обусловливается не степенью напряженности злой воли, а величиной причинения вреда. Но величина вреда зависит от того значения, какое