Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

виновного в убийстве животного на его хозяина. На этой ступени стоит уже Салическая правда, требующая, чтобы сверх выдачи причинившей вред скотины хозяин ее принуждаем был к уплате половинной виры за убийство. Составители правды, очевидно, уже далеки от мысли о необходимости личного возмездия ближайшему виновнику убийства и смотрят на его выдачу как на одну из форм вознаграждения нанесенного убийством вреда. На той же точке зрения стоит и народный обычай жителей Гимринского округа; он приравнивает убийство, совершенное животным в южном Дагестане, к прочим случаям неумышленных убийств и, соответственно, присуждает хозяина к платежу половинной платы за кровь[477]. В Магалах, Ганк, Гонш и Мюра, расположенных в Верхнем Кайтаге, принято было вознаграждать родственников лица, убитого лошадью, платежом шестидесяти рублей, что составляло шестую часть положенной обычаем полной платы за кровь (300 рублей)[478].

В записи народных обычаев Андийского округа также значится, что в селениях Годобери и Зиберхали при укушении кого-либо до крови собакой хозяин подвергается тем же взысканиям, что и при ранении человека человеком[479]. Обычай возмещать на хозяине вред, причиненный его животным, очевидно, мог возникнуть лишь тогда, когда исчезла в народе память о действительном источнике, из которого развилось воззрение на уголовную ответственность животных. Я разумею личное возмездие, заменяемое по выбору потерпевшего соответственным денежным платежом. С того момента, когда ответственность переходит на хозяина, поводом к ней признается обнаруженная им преступная неосторожность. Неосторожность эта в глазах обычая сказывается в непринятии мер к устранению заведомо опасного предмета. Этот новый взгляд на причину ответственности хозяина наглядно выражен в некоторых из южно-дагестанских адатов. Так, например, в сборнике народных обычаев, которых придерживаются туземцы Табасаранского округа, мы читаем: если чья-нибудь собака укусит кого-либо после того, как до сведения хозяина было уже доведено о ее склонности бросаться на людей, обязанность вознаграждения падает на хозяина. Точно также «если чья-нибудь лошадь или скотина, замеченная уже в причинении людям вреда, вновь нанесет кому-либо ушибы или смерть, ответственность за ней лежит на хозяине»[480]. То же постановляют адаты Самурского округа, говоря: если чья-нибудь собака ранит человека и будет предупрежден ее хозяин, а засим случится второе ранение кого-либо этой же собакой, то за второе, третье и т. д. ранение хозяин собаки платит за раны пораненным ею людям; если же от укушения умрет кто-нибудь, то хозяин собаки платит родственникам умершего за кровь[481]. В Андийском округе в селении Ункфатль придерживаются того же взгляда. Если, стоит в его адате, собака, о которой было объявлено хозяину, что она бросается на людей и, следовательно, нуждается в присмотре, укусит кого-нибудь, то с хозяина ее делается взыскание за ранение[482].

Адаты некоторых южно-дагестанских обществ еще более выдвигают вперед неосторожность хозяина как ближайшую причину его ответственности. Они подводят под нее только те случаи, в которых обнаруживается, что инкриминированное животное представляет постоянную опасность для людей, опасность, которая могла, но не была устранена ее хозяином. Так, например, в Баракайтаге ответственность хозяина наступает только по третьему разу[483], точно также, как и в селении Башлы, адат которого постановляет на этот счет следующее: если лошадь, на которой ездит хозяин, убьет кого-нибудь, то хозяин ее обязан удовлетворить за кровь только в том случае, когда причиненное лошадью убийство оказывается третьим по счету[484]. Эта ответственность хозяина вещи, от которой последовала смерть за обнаруженную им неосторожность выступает и в том случае, когда все его участие в воспоследовавшем ранении или убийстве сводится к ссуде преступнику оружия. Если, читаем мы в адатах Акушинского общества, убийство совершено чужим оружием и окажется, что оно было дано для совершения убийства, то с хозяина взыскивается штраф – один бык[485].

Итак, по мере проникновения народного адата юридическими учениями мусульманских законоведов исчезает исконное воззрение на месть как на начало, равно применимое ко всем случаям нанесения материального вреда, независимо от того, кем причинен этот вред – сознающим ли свои поступки субъектом или лишенным такого сознания предметом. Не только прекращается выдача головой нанесшего раны или повинного в убийстве животного, но и с хозяина снимается всякая ответственность, за исключением, впрочем, тех случаев, в которых он окажется виновным в преступной неосторожности.

Большинство народностей Дагестана уже стоят на этой последней ступени развития, и немногие, у которых удержалось архаическое начало выдачи головой причинившего смерть или ушибы животного, принадлежат именно к тем, на которых влияние шариата сказалось всего слабее. Существование особого суда над животными как нельзя лучше доказывает верность того взгляда, по которому древнейшему праву неизвестны ни различие умысла, неосторожности и случая, ни наказуемость неоконченного преступления, иначе говоря – покушения, ни распространение виновности на подстрекателя, ни, наконец, градация вины, а соответственно и наказания, по мере напряженности злой воли преступника[486]. Все эти различия немыслимы в обществе, в котором в преступлении преследуется один материальный вред и элемент воли так мало принимается в рассчет, что ответственности не избегают и лишенные сознания предметы видимой природы. Архаическая точка зрения, при которой умышленные злодеяния ставятся на одну доску с неумышленными, еще наглядно сказывается в обычаях некоторых южно-дагестанских и даргинских обществ, а также в Андийском округе, в котором, как и в прилегающей к нему Чечне, влияние шариата было сравнительно слабо. Так, например, в северной Табасарани убивший без умысла, по желанию родственников убитого, обязан удовлетворить за кровь, все равно как если бы совершенное им убийство было умышленным. Точно также за неумышленное ранение виновный отвечает как за умышленное, разумеется, опять-таки при условии, чтобы родственники лица, которому нанесена была рана, стали настаивать на его ответственности. Нравственная сторона преступления так слабо принимается в расчет, что сумасшедший и несовершеннолетний не освобождаются от платежа за кровь в случае совершения ими убийства. Для народа безразлично, давал ли себе преступник отчет в совершаемом им злодеянии; для него имеет значение лишь вред, причиненный его поступком роду, или тохуму. В Верхнем Кайтаге в магалах Ганк, Гонш и Мюра до последнего времени продолжал действовать тот же адат: неумышленное действие преследовалось как умышленное, и ответственности не избегали ни малолетние, ни сумасшедшие. То же имело место и в Каракайтаге в Гамринском магале, и в селении Бошлы. В Самурском округе, до его покорения русскими, сумасшедшие отвечали за убийство наравне с прочими убийцами, а дети, какого бы пола и возраста они ни были, – наравне со взрослыми. За неумышленные ранения производились те же взыскания, что и за умышленные, но влияние шариата уже сказывалось в том, что неумышленный убийца