Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

…в тот вечно-памятный январский день… читал свою пушкинскую речь. – Вечер памяти А. С. Пушкина в Доме литераторов, где прозвучала речь Блока “О назначении поэта”, проходил 11 февраля 1921 г. и, повторно, 13 февраля. К этому дню Адамович возвращался не раз, оттеняя те или иные подробности и по-новому речь Блока осмысляя. Наиболее обстоятельно он изобразил и объяснил этот день в статье “Александр Блок”, приуроченной к 10-летию со дня смерти А. Блока, которая стала в значительной степени и “прообразом” настоящей статьи:

“Петербург. Зима 1921 года. Пушкинский день в Доме литераторов на Бассейной.

Это второй в истории России, надолго памятный пушкинский день. Первый, ознаменованный речью Достоевского, был приурочен к открытию памятника Поэту. Этот не вызван ничем, никакой юбилейной датой: обычная рядовая годовщина смерти… Но то были 1920–1921 годы, один из самых высоких и напряженных периодов в жизни нашей интеллигенции, как признает, вероятно, всякий, кто помнит это время в России: последние попытки освятить, облагородить революцию всем благородством и святостью прошлого, которое еще не идеализировали, как идеализируют его теперь, в котором оплакивали не империю, великодержавие, Суворова, Сперанского и Столыпина, а больше всего – потерянное благополучие, «сладость жизни», в котором удерживали духовность; последние, ярчайшие вспышки жертвенности с надеждой, что она еще доделает свое дело; первохристианская скудость и ясность быта, отношений, помыслов, чувств.

Имя Пушкина символично. Пушкин связан с Россией, как никто другой, почти растворяясь в ней, обезличиваясь в ее образе, чего никак нельзя сказать о Гоголе или Толстом, которые страстно и упрямо тащат ее в свою сторону. Имя Пушкина все покрывает, каждый от лица его может говорить свое – что, кстати, и сделал Достоевский, когда «разгадывал тайну» Пушкина. Все, что есть в России, есть в Пушкине, все наши темы начаты им без того, чтобы какую-нибудь из них он отчетливо развил как лично и преимущественно свою. Естественно, что на Пушкине каждый русский поэт и человек пробует себя и порой в отношении к нему себя выражает. Истолкование, «взгляд» на Пушкина есть ответственнейшее дело писателя, ибо это есть выбор, определение своей «линии» в потоке культуры и жизни, и не надо бы за это дело браться, пока взгляд еще рассеян, пока излишек энергии заставляет еще ум резвиться. Достоевский и Блок говорили о Пушкине перед смертью. Они сказали то, что в результате всего их опыта им представлялось нужным сказать, оттого их слова запомнились.

Достоевского, говорят, надо было видеть в этот день. Его облик, его патетический голос, глаза дополняли дословный смысл речи; этому охотно веришь, читая ее теперь, ибо текст этой речи местами явно «декламационен», построен как ораторское или театральное произведение, с расчетом на впечатление быстрое, непосредственное, еще не охлажденное доводами рассудка.

Блока тоже надо было видеть – но по другим причинам.

Оратором он не был вовсе. Слез у потрясенных слушателей не исторгал. Он начал речь характерной фразой о «веселом имени Пушкина». И если все-таки многие из присутствующих на этом пушкинском празднике были глубоко взволнованы, то не потому, чтобы самая речь Блока была так увлекательна или прекрасна… Нет, речь была суховата, осторожна. Но произносил ее Блок, первый современный поэт, законный наследник Пушкина, лучший и вернейший сын России – никто в этом уже не сомневался тогда, шум, поднятый вокруг «Двенадцати», улегся, воздух очистился, – и, говоря о Пушкине, говорил о своей гибели.

«Поэт умирает потому, что дышать ему уже нечем… Пушкина убило отсутствие воздуха».

Это не войдет в историю литературы – или войдет только как мертвый рассказ о факте: «выступил с речью…» Но те, кто эту речь слышал и на произносившего смотрел, знают о Блоке нечто добавочное, что забудется в будущих книгах.

На эстраде стоял человек – высокий, еще молодой, будто окаменелый. В зале было холодно. Собралось человек триста. Было тихо так, что «муху слышно»… Ловили каждое слово. Блок был одним из немногих – или даже единственным, – от кого тогда «в разреженном воздухе уходящей эпохи», в полупросветлении, полуотчаянии тех дней ждали действительно хлеба, а не камня. Но Блок, казалось, весь ушел в себя. Он говорил с трудом, опустив глаза, еле шевеля губами. Он весь был такой опустошенный и далекий, такой померкший, он стоял таким «живым упреком» кому-то, так явственно ко всему уже готовый и не допускающий никаких иллюзий или утешений, так беспредельно ко всему уже равнодушный, что каждый чувствовал себя свидетелем развязки какой-то тайной драмы.

Да, была поэма о «Двенадцати», с ее тяжелыми последствиями во внутренней и внешней жизни Блока. Были увлечения последних лет и потом смутные, горькие разочарования. Но не все было в этом. Хотелось спросить: что произошло? Как могли люди это допустить? Кто за это ответит? Блок казался воплощением «всего, чему нельзя помочь» в мире – последним носителем «добра и света», осужденных исчезнуть” (Адамович Г. Александр Блок // Современные записки. 1931. Кн. 47. С. 283–285).

Сразу после войны Адамович вспомнил о том же вечере более сжато, но с новыми красками: “Вспоминаю последнее публичное выступление Блока, за несколько месяцев до смерти, – его пушкинскую речь, в январе 1921 года, в холодном, как ледник, зале петербургского Дома литераторов, на Бассейной: едва ли со времен речи Достоевского кого-нибудь слушали в России с таким волнением, – и притом волнение возникло в публике еще до того, как Блок открыл рот, от одного его присутствия на эстраде, от его трагического вида, которого он явно стеснялся, стараясь держаться как можно скромнее и проще” (Адамович Г. Александр Блок (К 25-летию со дня смерти) // Русские новости. 1946. 9 августа. № 65. С. 6). В поздней статье о Блоке о вечере сказано еще суше, но не без важных оттенков и сопоставлений: “В самом начале века совсем еще юный Андрей Белый, человек гениально-впечатлительный и восприимчивый (пассивно-гениальный, если можно так выразиться, едва ли гениальный творчески, вопреки распространенному мнению), «катался по полу» от восхищения и удивления, твердя первые блоковские стихи. Много позднее, за несколько месяцев до смерти, в холодном зале петербургского Дома литераторов, на Бассейной, больной, какой-то весь окаменевший, с трудом разжимая челюсти, Блок произнес свою пушкинскую речь. Не такая уж содержательная и глубокомысленная речь, если перечесть ее теперь! Но притихших слушателей охватило волнение, родственное тому, которое, вероятно, переполняло Белого: человек говорил за всех, говорил о том, что все узнавали как свое, едва только было оно облечено в слова. Был тот же единственный голос, которого в течение двадцати лет ни с