Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен этому способствовать… А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет… да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?” (Тургенев И. С. Полн. собр. сочинений и писем: в 30 т. Т. 7. М.: Наука, 1981. С. 120–121).

Рассказывает, “в чем его вера”, учит чему-то. – Отсылка к названию трактата Л. Н. Толстого “В чем моя вера” (1883–1883).

…“сияй же, благородный, медный лик…” — Отсылка к словам И. С. Тургенева из речи, прочитанной 6 (18) июня 1880 г. на открытии памятника А. С. Пушкину в Москве: “Снова засиял в вышине водруженный им победоносный стяг. Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом сердце древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек!” (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. М.: Наука, 1986. Т. 12. С. 349).

…“кладу перо”, как издевался ослепший от ненависти Достоевский, “мерси, мерси”… – Слова персонажа романа “Бесы” писателя Кармазинова из его сочинения “Мерси”, в котором Достоевский спародировал тургеневские произведения “Довольно” и “Призраки” (“Бесы”. Ч. 3. Гл. I).

…как холоден “зеленый зимний край неба в окне”… – Вольный пересказ фрагмента из письма больного Тургенева Я. П. Полонскому от 4 ноября 1882 г.

…ампула морфия, помогающая сносить боль… – Тургенев умирал от рака спинного мозга, при боли доктора советовали впрыскивать морфий.

…и на согласие “quia absurdum” идти колеблется. – Отсылка к известному латинскому выражению “Credo quia absurdum” (“Верую, ибо абсурдно”), которое приписывают известному раннехристианскому теологу и апологету Квинту Септимию Флоренсу Тертуллиану (155/165–220/240).

Было синее небо; христианство сказало: нет, ночное небо лучше! – Здесь и далее Адамович обращается к теме, к которой в последние годы жизни часто возвращался упоминаемый им в этом отрывке В. В. Розанов.

…“учитесь властвовать собой”… – Не вполне точная цитата из “Евгения Онегина” (Гл. IV).

…присматриваясь к теперешним “русским мальчикам”… – Отсылка к одному из ключевых образов романа Ф. М. Достоевского “Братья Карамазовы”. Образ-понятие “русские мальчики” появляется в разговоре Ивана и Алеши Карамазовых (Ч. 2. Кн. V. “Pro и contra”. III. “Братья знакомятся”), ему созвучно и содержание книги “Мальчики” (Ч. 4. Кн. Х).

“Товарищ, друг, дай мне руку”, как склонен был сказать Блок. – Отсылка к последним строкам стихотворения А. А. Блока “Миры летят. Года летят. Пустая…” (1912):

Как страшно всё! Как дико! – Дай мне руку,

Товарищ, друг! Забудемся опять.

По крайней мере, “покой и свобода”! – Отсылка к строке из стихотворения Пушкина “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…” (1834): “На свете счастья нет, но есть покой и воля…”.

“Люди не могли бы жить, если боги не дали бы им дара забвения”. Кому из великих древних поэтов, Эсхилу или Еврипиду, принадлежит эта глубокая и верная мысль? – Эсхил (525–456 до н. э.), Еврипид (480-е – 406 до н. э.), наряду с Софоклом (ок. 496–406 до н. э.), – три древнегреческих классика европейской трагедии. Для поколения Адамовича их имена связаны и с современниками, переводчиками этих авторов, – В. И. Ивановым, Ф. Ф. Зелинским, И. Ф. Анненским (см. комм. к очеркам: “Памяти Ин. Ф. Анненского”, “Вячеслав Иванов (по поводу его кончины)”). Об этих переводах говорил товарищ Адамовича по “Звену” Н. М. Бахтин: “Вообще, нам выпало на долю редкое счастье: три трагика переведены на русский язык тремя родственными им по духу поэтами-эллинистами: Софокл Зелинского, Еврипид Анненского и Эсхил Вяч. Иванова…” (Бахтин Н. Ф. Ф. Зелинский // Звено. 1926. 7 марта. № 162. С. 4).

Вероятно, это – Еврипид… – Отсылка к монологу Тиресия в драме Еврипида “Вакханки” (действ. 1, явл. 3; пер. с др. – греч. И. Ф. Анненского (см.: Еврипид. Трагедии: в 2 т. М.: Худож. лит., 1969. Т. 2. С. 439):

Тот винный сок, усладу всех скорбей.

В нем он и сон нам даровал, забвенье

Дневных забот – иного ж не найти

Им исцеленья.

…если даже по мере сил, со “скудеющей в жилах кровью”, еще влюбляемся и скучаем… – Отсылка к стихотворению Ф. И. Тютчева “Последняя любовь” (1850-е).

…ответил недавно архиепископ Иоанн. – Архиепископ Иоанн (в миру – Дмитрий Алексеевич Шаховской; 1902–1988) – князь, поэт; издавал в Брюсселе журнал “Благонамеренный” (1926), с которым сотрудничал Адамович. В том же году на Афоне принял монашество. Был архиепископом Сан-Францисским и Западно-Американским. С Адамовичем состоял в переписке.

Попадется роман, вроде “Хождения по мукам”… – “Хождение по мукам” – трилогия А. Н. Толстого (1922–1941). В эмиграции первый роман публиковался под названием “Хождение по мукам”. Позже, в советской России, в составе всей трилогии, он получил название “Сёстры”. На вторую часть трилогии, “Восемнадцатый год” (1928), Адамович откликнулся. Этот отзыв поясняет его отношение к произведению А. Н. Толстого: “Толстой, в сущности, захотел написать новую «Войну и мир» – огромный роман, где чередуются картины частного, скромного существования с картинами великих потрясений. Сравнение с «Войной и миром» никому не может быть выгодно, и никаких параллелей я проводить не собираюсь. Но все-таки следует сказать, что такой замысел требует такой же внутренней мощи. Не важно ведь, что в «Войне и мире» все характеристики безошибочны и все описания наглядны, – важно, что над целым витают душа и сознание автора, как Саваоф над хаосом. И постоянное присутствие этой души, проникая в каждое слово, в каждую мельчайшую мелочь, всему дает единую, непрерывную жизнь. Автор «Войны и мира» знает нечто для себя несомненное о человеческом бытии и с этой точки зрения героев своих не то что судит, нет, – но располагает и освещает. У него все «координировано». То же самое можно сказать о Флобере и, в особенности, о Бальзаке. Алексей Толстой восхитительно пишет – страницу за страницей, главу за главой. Но он не способен подняться над целым, окинуть все одним взглядом. Наблюдатель он превосходный, но художник все-таки ограниченный. После «Восемнадцатого года» обольщаться больше нечего. Одной небрежностью или торопливостью неудачу Толстого объяснить нельзя. Толстой оказался не в силах охватить свое создание, и, ничем не сдерживаемое, оно разваливается” (Последние новости. 1928. 5 июля. № 2661. С. 3). За творчеством А. Н. Толстого Адамович следил постоянно. Откликнулся на рассказы “Семь дней, в которые был ограблен мир” (Литературные беседы // Звено. 1926. 7 марта. № 162. С. 1–2), “Василий Сучков” (Литературные беседы // Звено. 1927. 20 марта. № 216. С. 1–2); на романы “Восемнадцатый год” (Литературные заметки // Последние