Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

48 паттернов игрового поведения, 16 из которых – например, валяние, сальто и раскачивание – были, по словам исследователей, “совершенно непохожи на любое известное нам серьезное поведение”[82]. Вряд ли это была тренировка какой-либо практической деятельности. Еще 19 из 48 казались полусерьезными, полуигровыми. К ним относился, например, “игровой бросок” – быстрое движение, похожее на шуточную атаку. Оно могло бы показаться серьезным, но раз за ним не следовало драки, сущность его была игровой. Остальные 13 паттернов оказались идентичны серьезному поведению. Очевидно, игровые паттерны, отчасти или полностью схожие с серьезным поведением, могли служить тренировкой этого поведения и объясняться с помощью теории упражнения Грооса или ее позднейших вариаций.

Чтобы составить вторую этограмму, которая выделяла бы поведение с аутогандикапом, ученые использовали результаты изучения лангуров и видеонаблюдение за четырьмя другими видами обезьян, живущих в зоопарках Чехии, Германии и Швейцарии. В каждом зоопарке для обезьян была во многом воссоздана их природная среда, с деревьями, канатами и уступами – то есть с богатыми возможностями для игры. Просматривая записи, команда Петру выявила 74 игровых паттерна: 35 из них, включая подпрыгивания на месте, использовали все пять видов, а остальные 39 – лишь некоторые.

Почему же некоторым видам одни игровые паттерны были свойственны, а другие – нет? Вероятный ответ, как решили исследователи, связан с их средой обитания. Мартышки дианы проводят бо́льшую часть жизни на деревьях и на земле бывают редко, поэтому вряд ли должно удивлять, что они не делают сальто; столь же неудивительно, что их более “приземленные” собратья – лангуры, мартышки Бразза и верветки – делают его. Кроме того, лангуры и верветки намеренно прыгают на ветки, сгибающиеся под их весом, или выбирают ненадежные жерди, а мартышки Бразза хватаются за ветки и раскачивают их, ритмично двигаясь всем телом. Исследователи предположили, что объясняться это может так же – обезьяны просто пользуются доступными возможностями: в среде обитания верветок больше гибких веток, а в среде мартышек Бразза – веток, которые можно раскачивать.

Но некоторые формы поведения ставили вопросы потруднее. У лангуров в зоопарках было меньше пространства и деревьев, чем у их диких собратьев, а значит, и меньше очевидных возможностей для игры. Однако их игровой репертуар был шире. Группа Петру рассматривала несколько возможных объяснений. Вероятно, из-за того, что обезьян в неволе регулярно кормили, избавляя от необходимости добывать пищу, у них оставалось больше времени на игру и на изобретение новых игр. Или, возможно, лангуры в природена самом деле играли столько же или даже больше, чем в неволе, но просто не попадали в объектив камеры. В конечном итоге, однако, исследователи сошлись на другом ответе. Им было известно умение приматов находить способы поиграть даже в бедной среде: в одном знаменитом исследовании шимпанзе изобретал игровые паттерны в условиях, где играть было практически нечем[83]. Команда заключила, что как раз сравнительный дефицит возможностей для игр в неволе толкал обезьян на изобретение новых.

Паркур, паркур! Снова о склонностях обезьян к аутогандикапу

Все эти открытия, пусть и интригующие, имели лишь косвенное отношение к основной цели проекта – этограмме, которая перечисляла бы и описывала игры с аутогандикапом. Оказалось, что таких игр много. Одним из способов добиться аутогандикапа у лангуров было быстрое мотание головой из стороны в сторону: так они мешали себе смотреть и держать равновесие. Мартышки Бразза запрыгивали друг на друга и пытались удержаться несколько секунд, намеренно создавая помехи своей устойчивости. Во время погонь гусары часто меняли направления и даже упражнялись в паркуре – отскакивании от стен, – мешая себе двигаться вперед и снижая шансы спастись реальным бегством.

Обезьяньи игры с аутогандикапом поражали не только своим разнообразием, но и количеством. Из 74 игровых паттернов, обнаруженных у пяти видов приматов, почти половину (33) исследователи отнесли к играм с аутогандикапом.

Естественный отбор, как и игра, есть подготовка к неожиданному

Хотя в краткосрочной перспективе игра отдельной особи расточительна, поскольку требует значительных затрат времени и энергии, она ценна и даже необходима в долгосрочной перспективе, так как готовит животное к неожиданностям. В этом отношении она напоминает естественный отбор. Со временем уже знакомые животному угрозы – такие как болезни и хищники – могут усиливаться, а могут и возникать новые. Среды обитания с присущими им ресурсами могут сокращаться или вовсе исчезать. В краткосрочной перспективе такие перемены грозят большими издержками вроде массовой гибели особей или даже вымирания целого вида. Однако в долгосрочной перспективе естественный отбор создает адаптации, позволяющие эволюционной линии – подобно животному, которое учится на играх, – воспользоваться преимуществами изменений, адаптироваться к потерям, освоить новые возможности и вообще приспособиться к обстоятельствам, которые нельзя предвидеть.

Исследование команды Петру показывает нам, что игровое поведение выражается в сложных и удивительно разнообразных формах. Марк Бекофф назвал их “поведенческим калейдоскопом”[84]. Если такие этологи, как Шарп, Спинка и Петру, смотрят в окуляр этого калейдоскопа, другие ученые стремятся разобраться в самом калейдоскопе – то есть нервных системах животных. Они проводят исследования не в выжженных солнцем южноафриканских саваннах и не на туманных шотландских холмах, а под искусственным освещением в подвальных лабораториях университетов. Их орудия – не бинокли и полевые записи, а лабиринты, микроскопы и химические красители. Их навыки и интересующие вопросы относятся к областям исследований, известным как когнитивнаяиповеденческая нейронауки.

Открытия в этих областях, похоже, предъявили нам еще одно сходство между игрой и естественным отбором и еще одно объяснение, почему же “жизнь по самой сути своей игрива”.

Глава 4

“Давайте пощекочем крыс”: нейронаука игры

Как многие ученые, исследующие игры животных, Яак Панксепп был в некотором роде бунтарем. Когда он начинал осваивать профессию на рубеже 1960–1970-х, господствовали два подхода к изучению психических заболеваний. Одним из них была поведенческая нейронаука – исследование физиологических, генетических и связанных с развитием механизмов поведения. Вторым – когнитивная нейронаука, исследование нейронных связей, задействованных в психических процессах, которые обеспечивают когнитивную деятельность. Ни в том, ни в другом подходе не находилось места эмоциям, и в те времена многие нейробиологи считали эмоции предметом, не заслуживающим серьезного изучения.

Панксепп имел основания думать иначе. Еще студентом он работал санитаром в психиатрической клинике, где мог наблюдать за пациентами с психическими заболеваниями, порой совсем тяжелыми. Тогда он начал понимать, как эмоции, особенно неуравновешенные, могут сеять хаос в человеческой жизни. Годы спустя, работая над своей диссертацией по клинической психологии, Панксепп сопоставил подкорковые области грызунов с определенными проявлениями “негативного переживания” – агрессивными действиями. У него крепло убеждение