Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

каждый из которых выполняет свои специализированные функции. Серхио Пеллис больше всего хотел узнать, какой участок отвечает за переключение в предпочтении защитных поз. Вместе с новой командой студентов он начал поиски спрефронтальной коры – области в передней части черепа, которая, как считают нейробиологи, отвечает за ряд исполнительных функций. В особенности их интересовали две части префронтальной коры. Одной из них была орбитофронтальная кора (ОФК), названная так потому, что у человека она расположена как раз над глазными орбитами. Считается, что она отвечает за так называемое “контекст-специфичное реагирование” – распознавание той или иной ситуации и соответствующие ей действия.

Команда Пеллиса повредила ОФК у группы новорожденных крысят. Как и ожидалось, это сильно повлияло на их поведение. Когда этих особей по достижении половой зрелости подселяли в колонию, они охотно вступали в игровые поединки с доминантным самцом, но, когда тот начинал игровую контратаку, они не опрокидывались на спину, как нормальные подчиненные, а отвечали защитной стойкой. Доминантный самец воспринимал это как начало настоящей атаки, и игровой бой тут же перерастал в реальный[101]. Выглядело так, будто крысы с поврежденной ОФК были неспособны распознавать социальный статус других особей.

Хизер Белл, готовившая докторскую под руководством Пеллисов, больше интересоваласьмедиальной префронтальной корой(мПФК) – областью мозга, лежащей непосредственно над ОФК. Считают, что она задействована в социальном познании, то есть в узнавании других. В 2010-м Белл и ее команда обнаружили, что крысы с повреждениями мПФК реже начинают игровые схватки, а если начинают, то выглядят как будто сбитыми с толку: они используют то игровые, то реальные боевые движения[102]. Партнер по игре, будь то доминантная крыса или другая подчиненная, рассматривал последние как сигнал, что схватка перестала быть игровой, и, опять же, мгновенное обострение ситуации вело к неприятным последствиям.

Оба исследования показали, что повреждения ОФК и мПФК вызывают социальную некомпетентность того же рода, которую выказывали крысы, лишенные игры в детстве. Так начала вырисовываться причинно-следственная связь между игрой и развитием определенных участков коры крысиного мозга. Теперь вопрос стоял так: что здесь причина, а что следствие? Эти части мозга обусловливали способность к игре или игра как-то развивала эти части мозга? Многие подозревали, что ответ можно получить с помощью более тщательного анализа.

Вспомним: Джон Байерс нащупал какую-то связь между игрой и синаптическим прунингом. Это вдохновило Белл на разработку нового эксперимента, способного показать, что это за связь. Она разделила новорожденных крысят на три группы. Одну группу поселили со взрослой самкой. Так как она не играла, не играли и новорожденные. Вторая группа проживала с другим новорожденным, и потому крысята играли минимум по часу ежедневно. Третья группа жила с несколькими другими новорожденными. Так как животные, видя играющих сородичей, стремятся к ним присоединиться (вспомним “заразительный эффект” и готовность автора этих строк сигануть с моста вслед за Джимми), особи из этой группы играли больше обычного часа.

Когда крысы всех групп вышли из подросткового возраста, Белл исследовала их префронтальную кору. Она обнаружила признаки синаптического прунинга в коре особей, которым дозволялось играть, но не нашла таких признаков у крыс, лишенных этой возможности. Очевидно, игра вызывала неврологические изменения – изменения на фундаментальном, клеточном уровне.

Миндалины и контур страха

Глубоко вподкорковых областях мозга спрятаны две овальные структуры примерно сантиметровой величины, по одной в каждом полушарии. Это миндалевидные тела, или миндалины. Миндалины формируют и хранят эмоциональные воспоминания, особенно отрицательного характера – о переживаниях, вызвавших тревогу, страх и агрессию[103].

Если эмоциональные воспоминания, сформированные миндалиной животного, порождены реальной и повторяющейся угрозой, они полезны и, возможно, даже спасают ему жизнь. Но если это воспоминания о событиях неопасных либо уже переставших угрожать, они вредны: животное так боится, что не хочет или не может заниматься повседневной деятельностью. Допустим, сейчас, когда вы читаете эти строки, вы слышите громкий шум – скажем, резкий грохот, который раздается вроде бы из кухни. Ваша милейшая, но порой неуклюжая немецкая овчарка опять уронила швабру. Вы понимаете, что беспокоиться не о чем. Но ваши миндалины, у которых эмоциональная память о громком шуме ассоциируется с угрозой, посылают нервные импульсы в вашу мПФК, а та откликается другими сигналами, устраивая двусторонние переговоры по всей сети синапсов, которую Роджер Марек из Квинслендского института мозга в Австралии назвал “контуром страха”.

Какое отношение все это имеет к игре? Да, в общем-то, непосредственное, особенно если говорить об игровой борьбе. К 2009 году Пеллисам было известно, что наши знания о мозге крыс далеки от исчерпывающих, но они были убеждены, что игра стимулирует нейронные сети, общие для ОФК, мПФК и миндалин. Причем именно игровая борьба вызывала такие изменения в нейронах ОФК и мПФК, которые позволяли крысам распознавать социальный статус потенциальных партнеров по играм и различать тактики, уместные в игре и в реальной схватке. Более того, обе эти области коры подавляли миндалины. Без их вмешательства миндалины могли вызвать у крысы такой страх, что она сама ни за что не стала бы играть, или такую агрессию, что с ней побоялись бы играть другие.

У молодой крысы с неповрежденным мозгом эти корковые области развивались нормально и обеспечивали диалог с миндалиной, благодаря которому у крысы улучшалась способность распознавать статус партнеров по играм и выбирать подходящие тактики. Этот диалог, наверное, трудно представить. Поэтому давайте предадимся легкому антропоморфизму – только уподобим человеку не самих играющих крыс, а мозг одной из них в момент неопределенности.

Мозг во время игры: инсценировка

Затемненный театр. Звуки суматохи. Борьба.

Миндалина: Больно. Дай сдачи, кусни.

Медиальная префронтальная кора: Погоди секунду. Думаю, он не нарочно.

Орбитальная фронтальная кора: Это был укус доминантного самца. Лучше скорее падай на спину.

Миндалина: Куси!

Медиальная префронтальная кора: Дай-ка подумать. Ага, тут два момента. Первый: до сих пор он играл. У него нет повода сейчас начинать драку. Второй…

Миндалина(перебивает): Куси!

Медиальная префронтальная кора: …Хммм. Второй: в последний раз, когда подобное случилось, это произошло по ошибке.

Миндалина: Куси!

Орбитальная фронтальная кора(Миндалине): Какое слово в “доминантный взрослый самец” тебе не понятно?

Миндалина: Ку…

Медиальная префронтальная кора(перебивает): Все, решено. Совершенно согласна с орбитальной фронтальной корой. Падаем на спину.

Гипоталамус(после паузы, ни к кому конкретно не обращаясь): Было весело[104].

Такой обмен сигналами между двумя корковыми регионами и миндалиной может происходить только во время игровой борьбы. Каждый раз, когда крыса вступает в подобную схватку, эти связи укрепляются, и игровые навыки крысы постепенно оттачиваются. В петле положительной обратной связи