Царство игры. Зачем осьминоги играют в мяч, обезьяны приземляются на брюхо, а слоны катаются по грязи и что это говорит нам о жизни - Дэвид Туми

мозг совершенствует игру, а игра совершенствует мозг. Обнаруженная раньше корреляция “больше игры – лучше неврологическое развитие” оказалась, как продемонстрировали опыты, хорошо прослеживаемой причинно-следственной связью, причем двусторонней. Пеллисы установили, что у лабораторных крыс реакция “бей или беги” наследственная, но работает подобно тумблеру в электросети, переключающемуся между двумя положениями. Чтобы стать хорошо приспособленной, крыса должна тренироваться различать ситуации, в которых лучше бить, и ситуации, в которых лучше бежать. Ей нужно учиться пользоваться переключателем, а игра – особенно в форме борьбы – дает массу возможностей для переключения.

“Упадок игры и рост психопатологий у детей и подростков”

Пеллисы считают, что, хотя крысы и могут служить модельными животными, экстраполировать без разбора их поведение и неврологию на другие виды и классы животных, скорее всего, опрометчиво. Тем не менее в книге “Игривый мозг” (The Playful Brain) они позволили себе предположить, что игровая борьба способствует развитию социальных навыков и у людей – и что она, возможно, необходима для нашего психологического и эмоционального здоровья.

К похожему заключению пришел и Стюарт Браун, основатель Национального института игры (NIFP). По образованию клинический психолог, он набрел на тему игры более или менее случайно. В 1960-х он входил в три исследовательские группы, работавшие по разным проектам. Одна из них изучала личность и обстоятельства жизни массового убийцы Чарльза Уитмена, известного как “Техасский снайпер”[105], вторая – биографии других осужденных убийц, а третья – водителей, чья неосторожность привела к гибели людей. Браун отмечает: “Неожиданностью для наших независимых научных команд стало то, что <…> нормального игрового поведения практически не было в жизни склонных к насилию, антисоциальных мужчин, независимо от того, к какой социальной или возрастной группе они принадлежали”[106]. Поговорка гласит, что отсутствие игр делает ребенка скучным. Похоже, оно делает его еще и опасным. Браун предостерегает, что “связь между объективными результатами экспериментов по лишению животных игры и клиническими наблюдениями у людей пока не доказана”. Но все же “подкорковая физиология и анатомия сходны, а неспособность животных, лишенных игры, сдерживать агрессию или комфортно общаться с собратьями по стае наглядно показана”[107]. Профессор психологии Питер Грей делает тот же вывод в широко цитируемой статье с решительным заглавием “Упадок игры и рост психопатологий у детей и подростков”[108].

Читатели определенного возраста вспомнят, как они целыми днями бегали по лесам, полям, задним дворам или городским улицам без всякого присмотра. Если вы того самого возраста, вам вспоминается время, настолько непохожее на нынешнее, что вы можете задаться вопросом, не романтизируете ли вы такое детство, которого не было. Но обзор исследований игр за последние два десятилетия показывает, что перемены в поведении значительны и хорошо документированы[109]. Уже много написано о так называемом “синдроме дефицита природы” и о пользе неструктурированной, безнадзорной игры. В этом отношении Панксепп сделал интересное наблюдение: “Никто пока еще не провел прямого эксперимента по лишению игры на представителях нашего вида, хотя подозреваю, что мы сейчас участвуем в незапланированном культурном эксперименте подобного рода. Слишком много детенышей нашего вида не получает достаточно естественных, спонтанных игр. Если так, это может быть одной из причин эпидемического нарастания числа гиперактивных детей, не умеющих контролировать собственные импульсы”[110].

Жесткие контактные игры в детстве этологов

Многие из упомянутых здесь ученых пишут или рассказывают о собственных детских играх. Во всех случаях эти игры были безнадзорными и заканчивались ушибами, порезами и прочими неприятностями. Линда Шарп с присущим ей юмором вспоминает: “Мои передние зубы необратимо пострадали во время великой роликовой катастрофы 1972 года”[111]. Яак Панксепп вспоминал детские игры в условиях, казалось бы, совсем неподходящих для этого. В 1944-м, когда Красная армия вошла в Эстонию, Панксеппы бежали на север Германии, где несколько месяцев прожили в лагере для беженцев, и Яак с приятелями получили в свое распоряжение необычную игровую площадку.

Однажды, примерно в четверти мили от лагеря – думаю, это было в Мербеке, в Германии, – мы играли в прятки и царя горы на свалке разрушенной военной техники, где среди прочего были остовы немецких танков и грузовиков. Я кувыркнулся с танка и упал на какие-то обломки, да так, что сильно содрал кожу с головы. После того, как я пришел в себя, брат отвел меня домой, но кровь никак не останавливалась, и я всю дорогу ревел[112].

Исследователи уделяют мало внимания особой разновидности контактных игр – игровой борьбе. Пеллисы отмечают, что многие современные учебники по развитию ребенка игнорируют это поведение, а ведь на него может приходиться до 20 % спонтанной игры на школьных площадках, оно удивительно схоже у разных культур и, насколько можно судить, исторически неизменно. Для нас самое существенное здесь то, что эта разновидность человеческой игры больше всего напоминает игры животных[113].

Некоторые из уже знакомых нам этологов имеют собственный опыт игровой борьбы. Серхио Пеллис в свои школьные годы в Австралии нередко дрался на детской площадке[114]. Яак Панксепп вспоминал:

В одном из наших следующих лагерей, в Ольденбурге, эстонский сектор от латвийского отделяло футбольное поле, и дети собирались с двух сторон поля, запасшись пучками травы – нагруженными приставшей к корням землей – в качестве гранат. Затем начиналась битва в стиле “Повелителя мух”[115].

Хотя подобные контактные игры могут травмировать тело, они снабжают мозг средствами контроля эмоций. Игровая борьба лучше прочего может обеспечивать подготовку к неожиданностям и необходимую практику в социальных навыках. Дети, лишенные возможности ей заниматься, рискуют стать взрослыми с дефицитом эмпатии, недостатком переговорных навыков и представлений о неоднозначности. Трудно не задаться вопросом: может, некоторые представители нынешнего поколения взрослых, политически поляризованного, лишенного способности слушать, не говоря уже о том, чтобы идти на компромисс, стали такими потому, что в детстве не дрались понарошку?[116]

Еще одна теория игры – теория избытка ресурсов

В 1984 году Бургхардт выдвинул теорию игры, связанную с ее развитием в жизни отдельной особи. Он назвал еетеорией избытка ресурсов[117]. Она уточняла и расширяла теорию избытка энергии Спенсера. Если Спенсер рассматривал только избыток энергии, то Бургхардт привнес в теорию и другие ресурсы: изобильный и надежный источник пищи, достаточную защиту от хищников и непогоды и достаточное время для игры.

Теория избытка ресурсов учитывает наработки Пеллисов и других, но не сосредотачивается на конкретном виде животных или неврологическом механизме. Скорее она сосредоточена на поведении животного и путем наблюдения за этим поведением определяет стадии развития игры у этого организма. Первая стадия – этопервичный