Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

— А-а... Ну, как все. От комиссии получил.

Далее я возьму на себя смелость кратко пересказать историю, которую после всех недоразумений и недомолвок неторопливо поведал ниллях Рабинович своим новым знакомым.

А дело было так. В 1926 году, во время всесоюзной переписи населения, приехавшие в здешние края энтузиасты-переписчики столкнулись с неожиданной проблемой. Выяснилось, что у здешних жителей — нилляхов, которые оллоуэи, онкилонов, которые анкилоны, и прочих представителей малых народов, спокон веку обитавших здесь, в Энске и окрестностях, — нет фамилий! Есть прозвища. Есть даже имена — вполне себе христианские, православные. Правда, носили их своеобразно — мужчин иной раз звали Анна или Ольга, или вот, как прапрадеда нашего браконьера, — Наташа, а женщин — напротив, Михаил, Иван или Владимир. Ну, это еще нестрашно.

Но вот как быть с фамилиями? Которых нет и отродясь не было?

— Непорядок! — сказали товарищи из центра. — Будем офамиливать.

Легко сказать — офамиливать. Но как, по какому принципу, откуда брать эти самые фамилии?

— Обратимся к молодежи! — решила специально созданная комиссия, по фамилии председателя товарища Якова Санникова так и названная «комиссией Санникова». — Товарищи комсомольцы, какие будут предложения?

Предложений было несколько. От попытки разработать фамилии на основе местных наречий и с учетом обычаев до изобретения чего-то совершенно нового, отражающего революционные перемены. К представителям самого местного населения почему-то обращаться не стали. И на беду нилляхов и онкилонов победила точка зрения, близкая к последней. Комиссия Санникова решила, что фамилии коренных жителей Приамурья действительно должны отражать революционные перемены. Но зачем же придумывать совершенно уж фантастические словосочетания? Коль скоро основным завоеванием революции стало всеобщее равенство, оно и должно отражаться в офамиливании народов, некогда пребывавших в угнетенном состоянии.

Кто же будет спорить с таким утверждением? Разве что закоренелый контрреволюционер.

— Вот, — сказала комиссия Санникова. — Значит, нужно взять основные народы, населяющие Советскую Россию, составить пропорцию — какой из них какой процент от общей численности народонаселения составляет, соответствующим образом разделить наших товарищей нилляхов (они же оллоувэи), а также онкилонов, если таковые еще имеются в этих краях, и дать им фамилии, наиболее распространенные среди других национальностей. В той же, так сказать, пропорции. И будут наши товарищи нилляхи, а также онкилоны чувствовать себя не изолированными и отсталыми, а равноправной частью всей великой семьи братских народов.

Титаническая эта работа была выполнена в кратчайшие сроки. И таежные охотники и рыболовы стали Пугачевыми, Овсеенко, Павлиашвили и, разумеется, Рабиновичами. Что они сами думали по поводу нововведений, неизвестно. Поскольку никто у них не спрашивал.

Когда Рабинович-третий закончил свой рассказ, стояла уже глубокая ночь. Поэтому, выпив на посошок, браконьер с нетипичной фамилией откланялся, а его командированные однофамильцы еще какое-то время философствовали на тему влияния революций на судьбы отдельных граждан и целых народов.

Судьба еще раз свела их с однофамильцем Сережей через два дня. В очередной холодный вечер, выйдя из гостиницы, чтобы купить что-нибудь на ужин, Саня и Сеня обнаружили прямо перед выходом из «Энки-реки» драку. Три местных жителя азартно били четвертого.

В четвертом наши герои опознали своего знакомца и без раздумий бросились к нему на выручку. Ясно же, что, распив с человеком бутылку, любой советский человек уже считал себя вроде как ответственным за него. Перефразируя Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за тех, с кем надрались».

Нападавшие отдали свою жертву неохотно. Сережа тотчас укрылся за спинами спасителей.

— Ну? — грозно спросил у обидчиков Рабинович-первый. — В чем дело? Чего вы не поделили?

И получил ответ, заставивший и его, и Рабиновича-второго впервые усомниться в школьной истине, что, мол, бытие определяет сознание. Оказалось, что сознание может определяться и чем-то совсем-совсем нематериальным.

Местные браконьеры давным-давно, лет примерно сорок тому назад, поделили Энск дальневосточный на зоны влияния. Чтобы не мешать друг другу торговать красной икрой и рыбой, добытой в обход рыбнадзора и прочих государственных организаций. Просто как ильф-петровские дети лейтенанта Шмидта когда-то приняли конвенцию, поделившую весь СССР на соответствующие регионы, так и энские рыбаки и охотники разделили райцентр на торговые зоны. И там, где торговал икрой Пугачев или тем более Туташхиа, ни Кармалюк, ни, разумеется, Юлаев не казали носа.

И только потомственный браконьер Рабинович категорически отказался признать общее решение. Он не только уклонился от обсуждения положений конвенции, но уже на следующий день нарушил ее как минимум трижды. Тогда же он был пойман и в первый раз избит.

В первый — но не в последний. Он принципиально действовал на чужой территории, сбивая цены, перехватывая покупателей, опережая обладателей законных браконьерских прав. Его часто ловили и часто били. Иногда до крови. Один раз даже до сотрясения мозга.

Не помогало.

Рабинович-первый и Рабинович-второй не допустили продолжения справедливой расправы. Они проводили Рабиновича-третьего до самого дома, чтобы ничего с ним уже не случилось.

Обратно шли молча. Только в гостиничном номере Рабинович-первый сказал Рабиновичу-второму:

— Представляешь, какой удивительной силой обладает наша фамилия?

Рабиновичи легли спать, не прерывая более глубокой задумчивости, в которую погрузила их обоих неожиданная встреча в городе на краю Советской страны.

...В ту ночь Сане Рабиновичу снилось всякое.

Снилась ему Vagina dentata{1} из страшной оллоувэйской сказки, снилась Земля Санникова, куда родственникb оллоувэев — онкилоны — отгоняли стада рыжих мамонтов.

Снилась ему, конечно, и комиссия Санникова, рассматривавшая жалобу на нилляха Павлиашвили, поданную нилляхом Петросяном.

Снился ему, наконец, продавец-философ, споривший с Иммануилом Кантом, причем Кант походил на Ленина, но с шевелюрой, а продавец был в гусарском мундире и кивере. Они смотрели друг на друга и строго по очереди произносили одно и только одно слово: «Пролегомены».

И конечно, снилась ему огромная цистерна с надписью: «Икра Красная», — на которой сверху сидел ниллях-оллоувэй Рабинович. Ниллях Рабинович черпал из цистерны алюминиевым ковшом красную икру и расплескивал эту икру вокруг цистерны широкими жестами сеятеля. Сопровождал он свои действия заунывным горловым пением, в котором чуткое ухо спящего Сани Рабиновича угадывало аранжированную на таежный манер «Хаву Нагилу».

Утром Саня проснулся с тяжелой головой, но и с желанием все-таки решить дела и улететь домой до наступления Нового года.

Какие дела?

Но разве читатель забыл цель, с которой Александр Рабинович прибыл в Энск? А вот сам он не забыл, что прилетел за скеннером — чудо-прибором для радиоизотопной диагностики. За тем