Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

А рассказал, что выбил заблудившийся прибор у энских дальневосточников с трудом, что главными аргументами стали «Мускатель» и «Монтилья», что уже в аэропорту замначальника медицинского управления Энского пароходства упал перед ним на колени и, цепляясь за полы куртки Рабиновича, умолял вернуть все в прежнее состояние, но у Сани хватило силы воли не поддаться ни мольбам, ни даже взятке в виде бочонка с красной икрой...

Собственно, всю эту эпопею Александр Моисеевич Рабинович рассказал только мне, причем не сразу, тогда же, а лет через десять или даже пятнадцать после случившегося. И я, признаться, тоже ему не поверил. Потому что так же, как его сослуживцы, я твердо знал: нет Рабиновича без какой-то Великой Тайны.

Тем не менее я решил обо всем этом рассказать именно так, как рассказывал он. Потому что считаю необходимым руководствоваться принципом великого греческого историка Геродота. А он однажды написал: «Я обязан передавать все, что слышал. Но верить этому не обязан».

БУХАРЕСТ, ФОТОСТУДИЯ ДАВИДА ФРИДМАНА

Когда Саша Рабинович был маленьким, его чуть не растоптал слон.

Вернее, слониха.

Не в джунглях.

В европейском, очень красивом и аккуратном городе на Буковине. Город этот когда-то имел славу «маленькой Вены», его жители гордились тем, что городской театр был точной копией Венского оперного. В театре-копии Саня впервые узнал о Гоголе. Гоголь выходил на сцену перед спектаклем по повести «Вий» и говорил: «Вій — це колосальне створення простонародної уяви!» — и слова эти загорались над ним, на марлевом пологе. В городе имели хождение три языка — русский, украинский и румынский, который тогда предпочитали называть молдавским. Как все городские мальчишки, Саня легко переходил с одного языка на другой, даже не задумываясь над источником собственных лингвистических познаний.

Гоголь был длинноволос и носат, с шелковым бантом на груди. Вий выглядел растолстевшим пугалом с всклокоченными волосами, похожими на мотки медной проволоки.

Гоголь Сане понравился. Вий — нет.

Так вот, о слонах.

Рабиновичу-младшему исполнилось семь лет, и как раз накануне дня рождения в город приехал передвижной зверинец. На афишах он именовался «Зооцирк». Поскольку там были и просто звери в клетках, и ученые звери, которые демонстрировали зрителям всякие удивительные штуки.

Мама решила сделать Сане особенный подарок на день рождения — поход в зверинец-зооцирк. Они и пошли.

С ними увязался дворовый друг нашего героя Фима Брайтерман. Спросите, почему опять сплошные евреи? Откуда я знаю почему!

Город такой был. Странный город. После войны, после оккупации, — а евреев там было много. Почему так получилось, почему евреев было много? Очень много, несмотря ни на что? О том разговор впереди.

Пока же отметим, что во дворе дома номер тринадцать по улице имени Франца Кафки... что, поверили? В улицу имени Кафки в советском городе? Шутка, конечно. Улица была имени Иоганна Вольфганга Гёте. Тоже, понятное дело, не социалистический реалист, но все-таки, «Фауст», к примеру, лучше которого смог написать только Максим Горький, про девушку и смерть. Вернее, вот так: про Девушку и Смерть.

Так вот, во дворе дома номер восемь (не тринадцать!) по улице Гёте этих многих было много. Очень много. В том числе семейство Рабиновичей и семейство Брайтерманов. В семействе Брайтерманов росли двое сыновей — Фима и Сеня, Фимка и Сенька, причем Сенька был почти ровесником Сани Рабиновича — ну, может, на год старше. А вот Фимка был старше на три года — и тем не менее дружил Саня именно с ним, с Фимкой, а не с Сеней. Следует, правда, сказать, что в школе Саня как раз пошел в первый класс, а Фимка — во второй. Вторично. До того он так же, с повтором, учился в первом классе. Можно было предположить, что и дальше он будет заканчивать каждый класс со второго захода.

Вообще, Фимкин отец, сапожник Соломон Брайтерман, считал старшего сына, мягко говоря, не очень умным. Во всяком случае, как следует выпив на выходные, он орал; «Дефективный! Мишигинер! Точно твоя мамочка, чтоб она была здорова! Иди сюда, второгодник, получишь ремня! Иди сюда, паршивец, я тебя убью!»

Фимка, при всей дефективности, резонно считал, что идти, чтобы тебя убили, нет никакого смысла. Папаша, в синих семейных трусах по колено, в белой непременно драной майке и с ремнем в руке, бегал за Фимкой, а все мальчишки двора азартно участвовали в этой погоне — конечно, на стороне дефективного. Кончалось все тем, что запыхавшийся и вспотевший Соломон возвращался в свой полуподвал — допивать водку, так и не выполнив свирепого обещания. Фимка осторожно выглядывал из-за деревянной будки дворового туалета, после чего с независимым видом отправлялся гулять в парк имени Шиллера, куда родители детям своим строжайше запрещали ходить.

Парк Шиллера иначе назывался резиденцией, потому что некогда там действительно находилась резиденция румынского короля Кароля II. Про короля Саня ничего не знал, поэтому долгое время считал слово «резиденция» синонимом слова «парк».

Ситуация повторялась каждую неделю, накануне выходного. В будни Соломон не пил, а в трезвом состоянии был он человеком тишайшим.

Словом, Эсфирь Рабинович с сыном Сашей и другом его Фимой Брайтерманом в воскресенье пошли в зверинец-зооцирк. Прогулявшись мимо клеток со зверями, полюбовавшись на спящих медведей, тяжело дышащих волков и угрюмых тигров, они вышли в центр обширной огороженной территории, к специальному помосту. На этом помосте дрессировщики показывали, как эти же самые (а может, другие) звери ходили на задних лапах (медведи), прыгали через обручи (тигры), делали стойку...

Стойку как раз делала слониха, которую звали почему-то Брахма. Так значилось в афише. Видимо, ни администрация зверинца, ни дрессировщик понятия не имели о том, что Брахма — бог-мужчина.

Впрочем, это не важно.

Брахма поначалу вела себя как заправская цирковая звезда. Она садилась на огромную тумбу, вертела хоботом обруч, бегала по кругу. Наконец, дрессировщик заставил серую великаншу сделать стойку на передних ногах.

Вот тут-то как раз все и началось.

Возможно, накануне слониху покормили чем-то несвежим. Возможно, от физических упражнении случился у нее какой-то спазм.

А возможно, она перенервничала из-за обилия публики.

Словом, встав на передние лапы, слониха вдруг вздернула хвост, после чего мощно опорожнила кишечник.

Газовая атака, которую сопровождал выброс нескольких десятков килограммов слоновьего дерьма, гигантской метлой вымела зрителей из импровизированного амфитеатра вокруг помоста.

Пока дрессировщик занимался обделавшейся слонихой, вылетевший невесть откуда директор зверинца самоотверженно кинулся наперерез убегавшей публике. Получалось это плохо. Директор, тощий мужчина, сильно припадал на правую ногу, а деревянная палка, на которую он пытался опираться,