Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

— Граждане, спокойно! — надрывался он, хватая за руки то одного, то другого зрителя. — Товарищи! Ничего страшного! Слоны питаются исключительно растительной пищей! Все выветрится исключительно быстро! Сейчас побрызгаем одеколоном! Вонять не будет! Успокойтесь! Будем катать детей на слонихе! Это же какая память на всю жизнь! Они будут детям своим рассказывать! И внукам! И правнукам! И мамам с папами!

И тут Фимка остановился. А с ним остановились и Рабиновичи.

— Что? — спросила Эсфирь Рабинович.

— Покататься! — сверкая глазами, вскричал Фимка. — Бесплатно! На слоне!

Он помчался к дощатому вольеру, в котором как ни в чем не бывало стояла Брахма, а спину ей покрывали какой-то попоной.

Рабинович-мама, вздохнув, последовала за ним. Наверное, она решила, что сын ее тоже мечтает прокатиться на слоне.

На самом деле Сане вовсе не хотелось кататься. Ему было очень страшно.

Но он промолчал. В детстве Саня Рабинович больше всего боялся, что кто-то может подумать, будто он чего-то боится. Потому-то и совершал время от времени отчаянные поступки. Например, запретные гуляния в резиденции. Там было не интересно. Не на что было смотреть. Но родители запрещали туда ходить, и он туда ходил. А еще вместе с другими пацанами ходил дразнить дворника Дяконеско. О, это было особенное развлечение! Дворник злился, гонялся за хулиганами с метлой, они уворачивались, прятались и орали: «Diaconescu, vrei sa bei vodca? Diaconescu, a fugit dupa mine!»{2} А в ответ раздавался пропитый фальцет: «La dracu ai luat, ticalosilor!!»{3}

Впрочем, будем честными: это развлечение Сане тоже никогда не нравилось. Он не понимал, за что следовало Дяконеско дразнить и чем он, этот несчастный дворник — маленький и тощий, вечно небритый, — провинился перед пацанами. Поэтому участвовал он в вечной войне с дворником своеобразно: прибегал к окнам дворницкой вместе со всеми, но не кричал, а смотрел. Но когда дворник выбегал, путаясь в не по росту широких серых брюках и сером же то ли пиджаке, то ли френче, Саня улепетывал вместе со всеми. Однажды ему даже досталось по спине метлой.

Фимка протиснулся вперед. Саня оказался вторым. Дрессировщик скомандовал Брахме опуститься на колени, слониха послушно выполнила приказ. Дрессировщик подсадил Фимку, побагровевшего от волнения, следом залез сам. По его приказу Брахма встала с колен и неторопливо пошла прочь от вольера.

Пройдя почти до середины площадки, слониха вдруг развернулась и галопом помчалась назад в вольер. А поскольку зрители (и Рабиновичи в их числе) стояли как раз у вольера, ожидая очереди на катание, то вся это многотонная туша помчалась прямо на них.

Зрители соответственно ломанулась прочь быстрее, чем после газовой атаки коварной Брахмы. Мама буквально выдернула Саню за руку так, что, казалось, тот пролетел по воздуху.

Брахма же, влетев в вольер, остановилась как вкопанная. Дрессировщик сполз со слонихи и в изнеможении сел прямо на пол. Фимка сполз следом и сел рядом. От ворот, где мы остановились, выражения лица его не было видно, но казалось оно пятном нежно-голубого цвета под рыжей шевелюрой. Таким же нежно-голубым казалось лицо дрессировщика. Брахма стояла неподвижно, уткнувшись лбом в заднюю стенку вольера и лениво помахивая хвостом. Казалось, она задремала.

Мама велела Сане стоять у ворот и храбро помчалась к вольеру. Вытащив Фимку из вольера, она быстро побежала к воротам, не отпуская уже безвольной руки любителя приключений.

По дороге домой Фимка оправился и порозовел.

Вечером, возбужденно почесывая рыжие вихры, он уже рассказывал восхищенным друзьям о героическом укрощении обосравшегося и потому взбесившегося слона. Добавлялись подробности — про тигра, вырвавшегося из клетки и напугавшего слониху «так, что она аж обделалась», про потерявшего сознание и свалившегося со спины слонихи дрессировщика, про растоптанного милиционера и спасенного Фимкой младенца — прямо из-под чудовищных ног сошедшего с ума зверя. И конечно, как Фимка героически встал на пути бегущей слонихи, а слониха упала перед ним на колени...

При этом Фимка переименовал слониху из Брахмы в Броху, поскольку Брохой звали старуху соседку семейства Брайтерман. Фимка с этой соседкой, к тому же — дальней родственницей, время от времени воевал. Поэтому фразу: «И вот тут Броха сделала стойку и обосралась!..» — он произнес минимум три раза и с каждым разом все громче.

Саня слушал зачарованно, так же, как все. Ему и в голову не приходило поймать друга на вранье — потому что Фимка вовсе не врал. Он просто рассказывал «про другое». И рассказывал так захватывающе, так увлеченно и так увлекательно, что слушатели (включая Рабиновича-младшего) верили ему безоговорочно.

В том же 1959 году в давным-давно не функционировавшей Большой хоральной синагоге открыли кинотеатр. Первый в городе широкоформатный, со стереозвуком. Тем самым положив конец попыткам синагогу уничтожить. Событие связано было с сорокалетием Октябрьской революции: именно в связи с этой датой синагогальный кинотеатр получил название «Жовтень» («Октябрь»). Правда, открытие состоялось спустя два года после юбилея, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Синагогу, ставшую кинотеатром, снести пытались неоднократно. Ее взрывали советские власти в 1940 году, румынские в 1941-м, немецкие в 1943-м. Но она оказалась живучей, как сам еврейский народ. С нее только осыпалась штукатурка, вылетели окна, кое-где — оконные рамы. Но стены стояли, не шелохнувшись.

В конце концов советская власть, придя в город вторично в 1944 году и будучи уже более опытной, отказалась от попытки снести непокорное здание. «Пусть будет кинотеатр!» — решила советская власть.

И было так.

«И пусть называется «Жовтень» в честь нашей Великой Октябрьской революции!» — решила советская власть.

И было так.

А первым фильмом, который посмотрели в этом кинотеатре Фима Брайтерман и Саня Рабинович, был «Вдали от Родины». По роману Юрия Дольд-Михайлика «И один в поле воин». Роман был едва ли не первым советским бестселлером. А фильм... о, этот фильм! Какие там «Семнадцать мгновений весны»?! Какой Джеймс Бонд, скажете тоже! Барон фон Гольдринг, и только он. Красавец Вадим Медведев играл советского разведчика Гончаренко, скрывавшегося под маской немецкого барона, миллионера-аристократа и стопроцентного арийца. Еще один красавец, Михаил Козаков, играл садиста-эсэсовца Заугеля. Черная форма с серебряными пуговицами и серебряным черепом смотрелась на нем так же жутко и притягательно, как много лет спустя на Тихонове-Штирлице. А красавицу подпольщицу француженку Монику играла красавица актриса Зинаида Кириенко.

Садист Заугель, ненастной ночью сев за руль грузовика, убивает Монику, которую любил советский разведчик Гончаренко и которая, в свою очередь,