Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

class="p1">Все это дополнялось темно-зелеными брюками и блестящими высокими сапогами со шпорами. Правой рукой в белой перчатке военный неизвестной армии опирался на саблю, и была эта сабля точь-в-точь та, которую Фимка давеча утащил из дворницкой.

Тут Санины глаза широко раскрылись: он вдруг с изумлением узнал в лихом военном дворника Дяконеско. Только нынешний Дяконеско, Дяконеско-дворник, был лет на двадцать, а то и тридцать старше Дяконеско-военного. И потому, видно, усы, уныло висевшие у дворника, у военного на фотографии лихо закручивались вверх, да и глаза, у дворника вечно мутные, у офицера смотрели весело и гордо.

Внизу фотографии было написано: «Bucuresti. Studio foto David Friedman. 1930».

Увлекшись разглядыванием фотографии, Саня не сразу заметил, что уже не один в каморке. Рядом стоял хозяин, и темно-красное лицо его было весьма суровым.

— Чом ты тут? — спросил он, распространяя свежий водочный запах. — Чо надо?

Саня спешно протянул дворнику кепку, которую все еще сжимал в руках.

Лицо Дяконеско смягчилось

— Дякую, — пробормотал он и, не поворачиваясь. бросил кепку на койку. Подойдя к Сане, Дяконеско ткнул пальцем в несоветского офицера на фото и гордо сказал:

— То я. Рошиорский кролевский конный полк. Locotenent colonel{7}. — Указав на орден, украшавший грудь военного, Дяконеско добавил: — Звезда Романиа, з мечами.

— А это кто? — спросил Саня, указывая на красавицу.

Дяконеско озадаченно скривил губы. Нахмурился, поцокал языком.

— Не пам’ятаю. — Он как-то беспомощно вздернул узкие плечи. — Nu-mi amintesc. Н-не помню. Зовсем не помню. — Дяконеско неслышно пошевелил губами, покачал головой. — Може, й то не я? А, хлопче? Чи то я, baiat?{8}

Дяконеско, покачиваясь, подошел к зеркалу, висевшему на той же стене, ближе к углу. Сосредоточенно посмотрел на свое отражение. Подкрутил усы, так что концы их тоже поднялись, — конечно, не настолько лихо, как у военного на фотопортрете. Пригладил волосы, повернулся чуть влево, чуть вправо, по-птичьи осмотрев себя одним глазом.

Хмыкнул недоуменно, вернулся к портрету. Уставился на него так же, как до того — на свое отражение.

Потом оглянулся на Саню, словно что-то вспомнив. Взял его за плечи и развернул к двери.

— Иди, иди, хлопче. Мами кажи мое почтение.

Саня торопливо вышел, но у выхода остановился и осторожно оглянулся.

Дворник Дяконеско стоял у стены, с трудом держась на ногах, и напряженно вглядывался в фотографию на стене. Словно пытался понять: он ли был изображен на старом портрете из бухарестской фотостудии Давида Фридмана.

«МОЛИТЕСЬ, люди, О КАСПАРЕ...»

Из рассказов путешественника

С некоторых пор поездки в Европу начали ассоциироваться у меня с посещениями обширного, всеми забытого еврейского кладбища. Сегодня евреев в Европе нет.

То есть они есть, конечно, и — формально! — их немало. Если верить статистике, более миллиона. Миллион триста тысяч, кажется. Это не считая евреев украинских, российских и белорусских. Которых тоже с полмиллиона еще наберется.

И не потому их нет, что сегодня евреев не отличить от остальных европейцев — есть в числе указанного миллиона с лишним, и религиозные люди, строго соблюдающие традиции, облаченные в черные длиннополые сюртуки и черные же широкополые шляпы. Эти многодетные бородачи оберегают святость Царицы-Субботы, молятся в синагогах и хотя бы внешне отличаются от соплеменников, всего перечисленного нс делающих.

Но и это — формально. Евреев в Европе нынешней нет, потому что нет им здесь места. Скоро не станет и тех «виртуальных», как бы существующих, которых упомянул я выше. Чувствующие себя евреями, уедут в Израиль или, возможно, в Америку. Остальные станут немцами, французами, итальянцами.

Или никем. Просто смутной памятью для соседей.

Как это случилось с некогда процветавшей еврейской общиной чешского города Горжовице, ранее бывшего немецким Хорвицем. Сегодня в туристских путеводителях говорится:

Ныне в Горжовице нет никаких следов многовекового еврейского присутствия. И то, что евреи здесь жили, можно установить лишь по еврейским фамилиям, которые еще существуют: Горвиц, Гурвиц, Гуревич, Гурвич и так далее.

И это на первый взгляд кажется тем более странным, что ведь почти вся культура Европы, ее живопись, литература, философия, даже музыка! — на самом деле более или менее удачный, более или менее подробный, более или менее парадоксальный, но — комментарий к еврейским текстам. Ну да, эпоха Ренессанса открыла античный мир, с его культом нагого тела и физической красоты. Но все остальное? Что останется (осталось бы) от всего европейского искусства, убери кто-нибудь еврейскую основу? Моисееву Священную историю? Притчи Соломоновы? Суждения Иисуса, сына Сирахова? Песнь Песней?

А даже и непризнанный евреями Новый Завет? Который тоже зиждется на еврейском Святом Писании, пониженном формально до статуса Ветхого.

И вовсе не появление нового антисемитизма, принесенного «паломниками с Востока», проще говоря — мигрантами из исламского мира, тому причиной. Ах, если бы...

Но — нет, не они виновники. Они — это свежее пиво на вчерашние дрожжи, как говорили мы когда-то, в студенческие времена, после дружеских попоек. Антисемитизм, привнесенный нынче мигрантами, — это привычное легкое, приятно возбуждающее головокружение от крохотной порции спиртного, принятой страдающим с похмелья алкоголиком. Но не будь вчерашних возлияний, не было бы и особой беды от сегодняшней рюмки.

Так что чувство странности от длинного, тысячелетнего романа европейцев, гордых своей высокой культурой, и исчезающих евреев, давших ной культуре краеугольный камень, и само странно. Вот такая тавтология: странное чувство странности. Но — читающий далее поймет.

Чувства не так легко разложить, ничуть не легче, чем было когда-то пушкинскому Сальери поверить алгеброй гармонию. В то же время чувство — оно гораздо реже обманывает, чем логические, рациональные построения. Алгеброй на самом деле гармонию не поверишь. Наоборот — запросто. Любой математик вам скажет: если формула красива, она, скорее всего, верна. U=IR, F=ma и так далее. Ведь красиво! Изящно!

Но я отвлекся.

Впервые я испытал странное чувство всеевропейской кладбищенской тоски, когда впервые же приехал в Германию. Потом оно повторилось — во Франции, потом в Италии, Испании...

Я давно был влюблен в творчество немецких романтиков, зачитывался Уландом и Бюргером, обожал сказки, собранные братьями Гримм и Людвигом фон Бекштайном. И конечно же Шиллер и Гете, «Разбойники» и «Фауст», — я мог цитировать все это и в переводах, и в оригинале. Еще в восьмом классе я старательно переписал в тетрадку «Пролог на небесах» из «Фауста», потому что не было у меня своей книги о великом ученом, заключившем договор с дьяволом.

Я даже пытался переводить