Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Остается добавить, что судьба, среди прочих, свела «нюрнбергского Маугли» с государственным советником Фейербахом, отцом пяти знаменитых братьев, самым прославленным из которых был младший — философ Людвиг Фейербах.

* * *

«Криминалистическая загадка XIX века» постоянно приковывала и приковывает к себе внимание деятелей искусства. История Каспара Хаузера стала сюжетом прекрасного романа Якоба Вассермана «Каспар Хаузер, или Леность сердца», в 2000 году экранизированного американскими кинематографистами. Ему посвятил стихотворение Поль Верлен:

Я был рожден не в добрый час,

А жить, как все, — лишен я дара.

Молитесь, люди, за Каспара,

Он так несчастен среди вас!{9}

Вот о романе Вассермана я и хотел бы сегодня поговорить, Вернее, о том, каким страшным пророчеством он стал. Но прежде чем говорить о романе, несколько слов о писателе — ибо судьба его и взгляды не менее важны.

Якоб Вассерман — один из самых ярких представителей «немецко-еврейской» литературы. Пусть такое определение не смущает читателя — в период между двумя мировыми войнами в Европе достаточно активно развивалась еврейская литература на разных языках. Тот самый феномен, с которым сегодня мы сталкиваемся только в Израиле — многоязычная еврейская литература, — был достаточно распространен в Европе. Если бы не Катастрофа европейского еврейства, возможно, эта еврейская литература, создававшаяся на английском, немецком, французском и даже провансальском и фламандском языках, продолжала бы развиваться... То, что это была именно еврейская литература, определялось не только и не столько тематически — в конце концов, на еврейскую тему писалось всегда множество книг, в том числе и антисемитских, — и даже не национальной принадлежностью автора, сколько мировоззрением автора и адресатом: европейскими евреями.

История «нюрнбергского найденыша» становится для Вассермана поводом к мысленному эксперименту — столкновение личности, причем личности tabula rasa, «чистой доски» — с обществом. В данном случае понятие «чистота» приобретает как бы двойной смысл — его можно истолковать и как «невинность», и как «незнание». По выходу романа критики и читатели восприняли его как традиционный для германской литературы роман о воспитании этакого немецкого Кандида — Простодушного.

Да, это действительно был эксперимент — но иного рода. Речь шла не просто о воспитании «природного» человека (неудачном эксперименте, с трагическим финалом).

Поскольку вассермановский Каспар — отнюдь не Кандид. Хотя и имеет некоторое сходство с воспитанником гуронов, описанным «фернейским затворником».

Начнем с того, что, приняв для романа одну из версий реального «Дела Каспара», Вассерман постоянно, даже навязчиво подчеркивает «высокое» происхождение своего героя:

Его <...> ведут в зал, где висит множество зеркал в золоченых рамах. <...> Другой зал — он полон книг, а со сводчатого потолка свешивается гигантская люстра. <.. .> Портреты по стенам... Они приближаются к лестнице, ее ступени золотыми облаками устремляются вверх...{10}

Это отрывки из описания снов Каспара Хаузера, снов, которые он видит регулярно и в которых, согласно Вассерману, раскрываются некоторые картины прошлого нюрнбергского найденыша. И значит, Хаузер вырос во дворце действительно сказочного великолепия, полном книг и золоченых ступеней-облаков... Правда, наяву Хаузер рассказывает о другом прошлом:

Сколько Каспар себя помнил, он всегда жил в темной комнате, всегда в одной и той же темной комнате. <...> Его темница была тесной и узкой: ему помнится, что как-то раз, раскинув руки, он коснулся двух противоположных стен. Каспар никогда не покидал ее, спал без сновидений или сонно бодрствовал. Сумерки и полный мрак отличались друг от друга — вот и все, что было ему известно о дне и ночи; просыпаясь ночью и вперяя взор в темноту, он уже не видел стен...

Итак, с одной стороны — мрак, теснота, состояние то ли смерти, то ли предрождения (темница, однажды отверзающаяся и выпускающая героя в мир — чем не символ материнского лона; фрейдистские символы рассыпаны по роману, ничего удивительного в том нет, вспомним время написания — 1908 год); с другой — роскошный дворец, блеск золота и сияние мудрости (книги).

Кто же он, герой романа Якоба Вассермана?

Придя в обычный мир, Каспар постепенно проходит несколько этапов адаптации (пока назовем это так), причем эти этапы отличны друг от друга и тщательно отобраны Вассерманом.

Простейшее образование, умение говорить, читать и писать, которые ему сообщает уже упоминавшийся Георг Даумер.

Затем — опека некоего барона фон Тухера, аристократа и эстета.

Затем — фрау Бехольд, пытающаяся научить юного «Маугли» искусству любви.

Наконец — солдафон и тоже учитель Квант, во время жизни у которого найденыш и погибает от руки таинственного незнакомца. Прибавим к этому общую опеку, которую осуществляет блестящий юрист, уже упоминавшийся нами Ансельм фон Фейербах: олицетворение Закона. Иными словами — Хаузер проходит адаптацию юридическую, образовательную, эстетическую, эротическую...

Но почему же ни у кого ничего не получилось, почему герой романа не был принят обществом, почему он погибает?

Якоб Вассерман писал свои книги для евреев и о тех проблемах, которые в наибольшей степени волновали евреев Европы вообще и Германии в частности. Он начинал свое творчество романом «Циндорфские евреи», а закончил эпическим «Агасфером». В центре его романов была проблема национальной и общественной самоидентификации и судьбы еврейского народа. Выходом для евреев, единственным выходом, позволявшим преодолеть «архаику», «окаменелость» традиционного иудаизма и войти в «цивилизованную семью народов» он считал ассимиляцию.

Именно об этом его роман. Каспар Хаузер (не исторический, а романный) проходит последовательно те формы ассимиляции, которые так или иначе пытались пройти до и после него современники и соплеменники Якоба Вассермана, европейские евреи, — гражданскую и политическую эмансипацию, борцов за которую символизирует Ансель фон Фейербах, эстетическую, культурную адаптацию, выражаемую бароном фон Тухером; наконец, «биологическую» (назовем ее так) ассимиляцию в объятьях госпожи Бехольд. Все это — во имя бегства из тесной и темной «архаики» иудаизма.

Но все оказывается напрасным. Каспара обучают только до определенного уровня, после чего «Даумер почему-то охладел к своему ученику». К искусству, к европейской эстетике он допускается лишь в качестве восторженного и молчаливого почитателя; стоит ему сделать какое-то замечание, как тут же:

Я играл не для того, чтобы выслушивать твои вздорные суждения. — холодно заметил барон, закрывая инструмент.

Все прочие попытки столь же бесплодны. Чем меньше Каспар походил на окружающих, тем больше интереса и даже снисходительного сочувствия он вызывал. Чем ближе он подходил к цивилизации (чем ближе его к ней подталкивали), тем холоднее и враждебнее к нему