Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Конечно, превращение Давида Ароновича в Дмитрия Ароновича все-таки выглядело менее эффектно, нежели превращение Виктора Полупанова в Юлия Пополуденного. Но ведь и Дмитрий... то есть Давид Аронович был врачом, а отнюдь не пациентом (будущим) сумасшедшего дома. В смысле, психиатрической клиники имени Розы Землячки. Которая, между прочим, тоже была не Розой Землячкой вообще-то, а Розалией Самойловной Залкинд.

Нечеловеческий восторг, вызванный у главврача Кондратия плакатами Виктора Полупанова, настолько поразил Додика... то есть, я хотел сказать, Дмитрия Ароновича Абрамовича, что ему даже было жаль разочаровывать Нестора Емельяновича. Однако научная добросовестность вынудила его поступить именно так.

— Это не я, — твердо сказал доктор Абрамович. — Это вот этот гражданин. — И он указал на Виктора Полупанова, с большим интересом смотревшего на главврача. — Мне нужно решить вопрос о госпитализации, но я пока что не пришел к окончательному решению...

Д-р Кондратий нахмурился. Д-р Абрамович вручил ему копию милицейского протокола и выразительно кашлянул.

— Ах да... — пробормотал главврач. — Мне уже звонили. Из исполкома. Терпеть не могу... — Он пододвинул к себе стул, сел и углубился в чтение.

Доктор Абрамович продолжил беседу с В.И. Полупановым, прерванную появлением главврача.

— Скажите, Виктор Иванович, а вот тут сказано, что вам поручил распространить все эти плакаты Владимир Ильич Ленин... — сказал он, доброжелательно глядя на художника.

— Да! — Художник с готовностью кивнул. На лице его, украшенном двумя красно-синими подтеками, обозначилось тревожное выражение, он часто-часто заморгал веками, почти лишенными ресниц, но тем не менее повторил, понизив голос:—Да. Именно так.

— Что же, он лично вам поручил?

— Не поручил! — нервно поправил врача Полупанов. — Не поручил, а приказал! Я ведь человек маленький, мне поручать нельзя, мне только приказывать можно, что мне прикажут, то я и сделаю.

— Ну хорошо. Не поручил, а приказал. Как приказал? Позвонил? Прислал письмо?

— Продиктовал, конечно! — Пациент снова занервничал. — А я записал! Вы же видели!

— Продиктовал. Понятно. По телефону?

— У меня нет телефона! — шепотом воскликнул Полупанов. — Очередь еще не дошла. Обещают в этой пятилетке... Я получил шифровку по радио.

— По радио! От Владимира Ильича Ленина. Лично.

— Да. В ноль часов одна минута, после исполнения гимна СССР. — При этих словах художник быстро вскочил со своего места и вытянулся по стойке «смирно». Абрамович и Кондратий оторопело на него уставились, но не встали. Художник вздохнул и сел.

— Но вы ведь, конечно, знаете, что Владимир Ильич умер в январе двадцать четвертого года? — вкрадчиво спросил доктор Абрамович.

Вместо ответа Полупанов энергично помотал головой, полез в карман брюк и вытащил какую-то сложенную многократно бумажку. Бумажку эту он развернул и молча положил на стол перед доктором Абрамовичем.

Бумажка оказалась обрывком газетной страницы, на которой доктор прочитал заголовок: «Ленин и теперь живее всех живых!»

— Это образ, — сказал Дмитрий (Давид) Аронович. — Метафора. Поэтическая гипербола. Вы художник, вам это должно быть понятно.

Виктор Иванович помотал головой еще решительнее.

— Нет, — твердо сказал он. — Это не метафора. Если бы это была метафора, как бы я получил от него приказ? Тем более, как бы я выполнил такой приказ? Вы что-то путаете, товарищ доктор, хотя и в белом халате. Но повара тоже в белых халатах и путают все на белом свете.

— Скажите, а кто он сегодня? — спросил доктор Абрамович.—Владимир Ильич Ульянов? Какую должность он занимает?

— Будто не знаете! — нахмурился больной. — Генеральный секретарь ЦК КПСС, понятное дело. Не считая того, что вождь всего прогрессивного человечества... — Тут он задумался и сказал: - Человечества — овечества. И вновь по горам и долинам идут решительно бараны, путем коротким или длинным, чтоб собирать плоды-бананы... Надо бы записать, у вас ручка есть?

Доктор молча протянул ему карандаш и листок бумаги. Пациент тщательно записал четверостишие, подписал его и поставил число: «3 августа 1966 года. Приемный покой. Юлий Пополудениый. В присутствии доктора».

Когда он закончил и удовлетворенно откинулся на спинку стула, доктор Абрамович спросил:

— А кто же в таком случае товарищ Брежнев? — Он благожелательно улыбнулся.

При упоминании Брежнева главврач встревоженно поднял голову от документов и взглянул сначала на своего молодого коллегу, потом на больного.

Полупанов нервно дернулся.

— Он же умер... — отрывисто сказал он. — Вы же знаете. Вам что, не сообщали?

— Нет, — ответил доктор Абрамович. — Вчера вот видел его по телевизору, товарищ Брежнев выступал с докладом. Кажется, о ситуации в сельском хозяйстве. И о борьбе за мир.

Полупанов снова дернулся.

— Это же запись! — прошептал он. — Ее сделали заранее... Слушайте, вы не могли бы говорить тише? Тут ведь есть микрофоны!

— Я их отключил, не волнуйтесь.

— Но они же с глазами! А глаза у них двухцветные, как флаги Польской Народной Республики. И если, к примеру, мы будем танцевать мазурку или даже краковяк, то Пушкин окажется недовольным, потому что да, скифы мы, да, азиаты мы... Я бы не рисковал говорить вслух... — Полупанов вдруг замолчал, уставившись в угол. — Телепатия... — прошептал он. — Вот оно!

— Все верно, — подхватил доктор Абрамович. — Поэтому вы можете ни о чем не волноваться. У нас здесь экраны. Алюминиевые, с защитой.

Полупанов немного успокоился. Затем к разговору подключился главврач, дочитавший милицейские документы. Разговор между докторами мы опустим, поскольку оба доктора углубились в сугубо профессиональные темы.

Примерно через час профессиональная дискуссия завершилась, и доктора вспомнили о больном. Все это время Виктор Полупанов с благожелательным интересом смотрел на дискутирующих, иногда подтверждающе кивая, словно поддерживая то одного, то другого.

Наконец дискуссия (или, вернее, обсуждение дальнейшей судьбы пациента) завершилась.

Нестор Емельянович вновь повернулся к Виктору-Юлию, широко улыбнулся и поинтересовался — не хочет ли пациент Полупанов потворить что-либо, не менее общественно значимое, для больницы? Так сказать, в порядке трудотерапии? Пока доктора будут приводить в порядок его пошатнувшееся здоровье. Нормализовать сон, избавлять художника от участившихся головных болей. И так далее.

Энтузиазм, с которым Виктор Полупанов захотел творить общественно значимое, доктора Абрамовича несколько насторожил, а доктора Кондратия обрадовал. Главврач велел приготовить для нового пациента бокс во втором корпусе.

А художник великодушно позволил обоим докторам называть его Юлик.

Понятно, что всякий может укорить доктора Кондратия в том, что вот-де, воспользовался безвыходным положением человека, которому, не окажись он в