Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

около пятнадцати минут. Наконец занавес раздвинулся. Декорации, как понял Дмитрий Аронович, изображали гостиную в доме городничего. Стоящий в центре стол был покрыт бордовой плюшевой скатертью с набивными желто-синими цветами, позади стола расположились диван с кожаной обивкой и два кресла с причудливо выгнутыми спинками. Диван доктор Абрамович узнал сразу, его явно позаимствовали из приемного покоя, а вот кресла казались совершенно незнакомыми, пока Дмитрий Аронович не сообразил, что это не кресла, а табуретки, к которым режиссер Полупанов-Пополуденный прикрепил вырезанные из картона и раскрашенные спинки.

На заднике красовались портреты, которые должны были, видимо, изображать предков городничего, но на самом деле изображали Александра Сергеевича Пушкина и какую-то красавицу XIX века. Видимо, других портретов не нашлось. В самом центре, точно перед фильмоскопом, стояло трюмо с зеркалом в рост человека.

За столом сидели две дамы — супруга городничего и его дочь. Супругу, Анну Андреевну, играла пожилая сестра-хозяйка Евгения Львовна. Дочь, Марию Антоновну — роковая красавица Женя Касаткина из рентген-отделения. Городничего и прочих действующих лиц почему-то не было. Дмитрий Аронович вспомнил насчет сокращений, сделанных поэзохудожником. Между дамами сидел режиссер, художник и поэт в роли «ревизора» Хлестакова. Был он загримирован под кого-то знакомого — пышные бакенбарды, смуглое лицо... С некоторой оторопью доктор Абрамович сообразил, что Хлестаков у Пополуденного вышел почему-то очень похожим на Пушкина.

Впрочем, его куда больше заинтересовали — чего уж! — обнаженные плечи Жени-Марии. И пока он с удовольствием рассматривал эти плечи, а заодно и то, что позволяло разглядеть весьма смелое декольте, прозвучали первые реплики. Оторвавшись от созерцания прелестей Женечки, доктор Абрамович вслушался в текст.

— ...С хорошенькими актрисами знаком, — выразительно говорил меж тем Хлестаков-Пополуденный. — Я ведь тоже разные водевильчики... — Тут он вскочил со своего места, резво взбрыкнул, сделал какое-то па из непонятного танца, после чего оказался аккурат перед стоявшим в самом центре сцены зеркалом.

Уставившись в зеркало, он оценивающим взглядом окинул свое отражение и после довольно продолжительной паузы продолжил, по-прежнему глядя в зеркало. Говорил он теперь очень медленно, нарочито медленно, нагружая едва ли не каждое слово каким-то особым смыслом, не вполне понятным зрителям:

— Литераторов часто вижу... — пауза. — С Пушкиным на дружеской ноге... Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» — при этом «Хлестаков» почему-то кивнул своему отражению. — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё...» — Тут встал он таким образом, что зрители могли видеть и его, и отражение в зеркале. После долгой паузы «Хлестаков» многозначительно усмехнулся и ткнул большим пальцем в зеркало. — Большой оригинал! — громко сказал он.

И тут только до Дмитрия Ароновича дошло, зачем понадобилось ему посередине сцены огромное трюмо-зеркало, некогда стоявшее в приемной главврача, отполированное с тщанием и любовью. С некоторой оторопью он сообразил, что ведь на сцене, по воле режиссера Полупанова, вместо пьяненького Хлестакова стоял пьяненький Пушкин. Вот почему показались доктору знакомыми пышные бакенбарды, кудрявый парик, смуглость лица... Пушкин! Точно такой же, как на громадном портрете, висевшем на заднике рядом с портретом... рядом с портретом Натальи Гончаровой! А вовсе не какой-то там безымянной дамы!

Нашего доктора Абрамовича немедленно бросило в жар — он и сам не мог понять почему. Ну, обрядился Юлий Пополуденный-Хлестаков Пушкиным. Ясно, что для смеху... Но...

Между тем Хлестаков, он же Пушкин, он же поэт Пополудениый, он же пациент Полупанов вдруг выскочил из кресла, выбежал на авансцену, вздернул вдохновенное, с африканской «пушкинской» смуглостью, лицо, в обрамлении пышных «пушкинских» бакенбардов, возвел выразительные «пушкинские» очи горе и воскликнул с непередаваемым пафосом:

Товарищ, верь: взойдет она.

Звезда пленительного счастья,

Россия воспрянет ото сна,

И на обломка самовластья

Напишут наши имена! —

и замер. С высоко поднятым лицом и рукой на отлете. Ни дать ни взять — памятник А. С. Пушкину, установленный в Ленинграде возле Русского музея.

Тотчас засветился луч фильмоскопа, стоявшего на табурете в проходе между креслами. Теперь доктору Абрамовичу стало понятно и предназначение неуместного, казалось бы, экрана между портретами великого поэта и его красавицы супруги.

На экране, на фоне обломков самовластья, изображаемых расколотым надвое гербом царской России — двуглавым орлом, действительно возникли светящиеся «наши имена».

Правда, под заголовком «Сотрудники Энской областной психоневрологической больницы им. Розы Землячки — навстречу юбилею Октября».

И дальше — фамилии врачей, фельдшеров, медсестер, нянечек и так далее.

«Хорошо, что не пациентов», — только и успел подумать доктор Абрамович, прежде чем обратиться в соляной столб.

Фильмоскоп погас, занавес опустился. Спустя короткое время в зал вбежал режиссер, успевший снять пушкинский парик, но все еще обряженный в самодельный вельветовый фрак.

— Ну как? — спросил он доктора.

— Почему Пушкин? — растерянно спросил Абрамович, медленно отходя от впечатления.

— А кто же еще? — в свою очередь, растерялся Полупанов. — Ведь еще граф Соллогуб написал некогда, что это Пушкина приняли за ревизора. Он тогда собирал материал для своего «Пугачева». И в Нижегородской губернии его приняли за ревизора, инкогнито из Петербурга. Вы не знали?

— Н-нет, — признался доктор Абрамович. — Про графа... э-э... Соллогуба не знал.

— Как же, это же в собрании сочинений Гоголя напечатано! — заволновался поэзохудожник, и нездоровый румянец немедленно проступил сквозь гримовую смуглоту. — Черным, так сказать, по белому! Вот я и решил восстановить справедливость — по отношению к великому поэту, которого заменили каким-то непонятным и никчемным Хлестаковым. Вот погодите, я поставлю полностью! Чтобы все увидели, о чем на самом деле эта комедия... И Владимир Ильич поддержал это начинание... — Он вдруг задумался. — Или Соломон Давидович? Видите, я в этой суете даже забыл, кому именно докладывал о своих планах. Непременно надо будет проверить, непременно. .. Да, и письмо наш поэт писал не какому-то там Тряпичкину! — пронзительно закричал вдруг Пополуденный. — Ишь ты! «Душа Тряпичкин», надо же! Да он письмо писал брату своему Льву Сергеевичу! Писал он не «душа Тряпичкин», а «милый братец Лёвушка!». Вот! Вот увидите! Мне обещали это письмо прислать! Вот увидите! — И он, размахивая руками, пробежал зал из конца в конец и вновь приблизился к доктору.

— Хорошо, хорошо! — доктор Абрамович успокаивающе положил руку ему на плечо. — А стихи? Стихи зачем вам понадобились?

— Стихи — потому что Пушкин! Чтоб уж всем понятно стало! — снова загорячился поэзохудожник, но