Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Поэзохудожник меж тем продолжал, с каждым словом возбуждаясь все больше:

— Вы присмотритесь к нему. Поговорите! Да, после ранения, когда беляки стреляли по нему из пулемета, он потерял память. Еще бы! Пуля-то вот сюда попала, — Пополудениый потыкал указательным пальцем свой бритый до зеркальности череп, показывая, куда именно попала белая пуля легендарному начдиву. Получалось, справа сзади. В правую затылочно-теменную часть. — Но вот недавно все вспомнил! С моей помощью. Я как нашел у него шрам, так сразу все понял. Удивительно, что вы сразу не поняли! Поговорите, поговорите, очень советую! Вот смотрите! — Пополудениый вынул из папки рисунок. Рисунок изображал, как понял доктор, финальную сцену жизни Чапаева. Река, высокий берег, пулемет. На волнах — голова, в которой при желании можно было бы узнать плотника Иванова. От ствола пулемета к голове тянулся жирный пунктир, завершавшийся крестиком. — Я подсчитал. Ему оставалось плыть каких-то три метра с небольшим. Собственно, он мне сказал, что уже касался дна ногами, когда почувствовал удар по голове сзади. Это была пуля.

— Сказал, — повторил доктор Абрамович. — Понятно. Что он еще сказал?

— Сказал, что если бы его отвезли туда... ну, к Уралу... Если бы его туда отвезли, он показал бы, где и как все случилось. У него, говорит, все в памяти сейчас проявилось, как фотография после проявителя. Теперь бы закрепитель. Я вот подумал: надо было бы изобрести такой аппарат, который мог бы фотографировать картины, появляющиеся в памяти. Это было бы очень полезное изобретение, господин махист... в смысле, товарищ доктор!

«Сумасшедший дом», — в который уже раз обреченно подумал доктор Абрамович. И безусловно, опять оказался прав — во всех смыслах.

Пополуденный вдруг замолчал, внимательно вглядываясь в собственный рисунок.

— Погодите... — пробормотал он. — Погодите... Ну конечно! Пуля-то, скорее всего, просто срикошетила об кость! А у нашего плотника кость — будь здоров, я сам щупал! Идите! — сказал вдруг он сурово. — Идите, товарищ Абрамович, и сами пощупайте. Чтоб не было недомолвок и сомнений. Идите! Владимиру Ильичу я лично телеграфирую. Вечером. — И Пополуденный величественным жестом третьего или даже первого секретаря обкома отослал доктора из палаты.

Что удивительно: доктор Абрамович, конечно, и в мыслях не держал верить неожиданным идеям поэзохудожника. Но вот ведь — ноги сами принесли его к порогу плотницкой мастерской, находившейся на заднем дворе больницы, Иван Иванов работал там в свободное от процедур время. Это называлось трудотерапией, хотя в действительности было формой экономии средств на хозяйственные нужды, скудно отпускавшихся больнице. Плотником Иванов был замечательным, золотые руки. Доктор Абрамович присел в углу на табуретку. Больной врача не заметил, он занимался своим делом — мастерил что-то, склонившись над верстаком.

Доктор внимательно разглядывал больного, и с каждым мгновением успокаивался. Непохож был плотник на легендарного начдива, ничуть не похож. Даже если представить себе состарившегося Чапаева, то — нет.

Окончательно успокоившись, с усмешкой прошептав: «Врачу, исцелися сам!» — Дмитрий Аронович покинул мастерскую. В конце концов, это не самая опасная фантазия, которую высказал Пополуденный. Гигиенические плакаты с надписями выглядели куда скандальнее.

Но вечером того же дня пришла в голову нашему доктору мысль, от которой ему стало неуютно. Да что там неуютно! Прямо скажем — очень ему стало паршиво. Так что вскочил он и выбежал в кухню. Открыл форточку вдохнул холодный ночной воздух и замер.

Он вдруг понял, что представление его о внешности Чапаева зиждилось на образе из прославленного фильма братьев Васильевых. Иными словами, как и большинство советских людей, доктор Абрамович знал, как выглядит артист Бабочкин в роли Чапаева, но понятия не имел, как выглядел настоящий начальник 25-й стрелковой дивизии, герой Гражданской войны Василий Иванович Чапаев, пропавший без вести в глубоких водах Урал-реки ужасным днем 1919 года...

Ко всему прочему, вспомнил доктор Абрамович, что дед его с материнской стороны, Вольф Гуревич, воевал как раз в рядах 25-й Чапаевской дивизии. И погиб в ней же, в июле 1942 года. Тут ему стало совсем неуютно. Теперь ему казалось, что память о деде хоть и опосредованно, но все-таки превращала историю возможного спасения Чапаева из уральских вод в историю семейную.

Час от часу не легче. Доктор Абрамович почувствовал себя загнанным в ловушку. До утра не спал, выкурил полпачки «Беломора» и выпил четыре чашки крепкого чая.

Утром он конечно же не смог забыть о своих ночных мыслях. Несмотря на то что забот было великое множество, и они, казалось бы, немного его отвлекли.

Вечером сомнения вернулись вновь.

«Неужели сумасшествие заразительно?.. Да чушь все это, бред...»

Но...

А если не сумасшествие? То есть сама идея, конечно, дикая, но ведь возможная! Если и вправду Иван Иванов — он? В смысле — выплывший из реки Чапаев? Дикость...

Однако непрекращающиеся сомнения следующим утром погнали доктора Абрамовича в больничную библиотеку. Взял 47-й том Большой советской энциклопедии (второе издание, темно-синие с золотом переплеты), на буквы «Ц» — «Ч» — «Ш», открыл статью «Чапаев», которая делила том почти ровно пополам... Дата рождения (1887), эпизоды биографии.

Первая мировая война.

Георгиевские кресты.

Гражданская война.

Обстоятельства гибели.

Последний бой, 1919 год.

.. .Круги разошлись над его головой.

Урал, Урал-река, могила его глубока...

И фотография. Папаха, усы, шашка...

Вот тут доктора Абрамовича бросило сначала в жар, а после в холод. Потому что на артиста Бабочкина больной Иванов, конечно, не был похож абсолютно.

Но вот на фотографию в энциклопедии похож был! Очень был похож! И выглядел он именно так, как мог бы выглядеть безнадежно состарившийся, порядком сдавший, но живой герой Гражданской войны Василий Иванович Чапаев.

Чуть ли не бегом доктор Абрамович отправился вновь в мастерскую. И принялся ощупывать череп плотника Иванова. Даже не задумываясь над тем, что делает именно то, что велел ему сделать Юлий Пополуденный. Доктор Абрамович вдруг понял, что поэзохудожник прав и ранение Иванова очень напоминает то, которое реальный Чапаев мог получить в роковое утро при попытке переплыть реку Урал. По характеру это ранение, без сомнений, вполне могло стать смертельным. Но — не стало! Тут уж, что называется, одни шанс из тысячи. Да какое там из тысячи! Из миллиона — один шанс. Но все-таки один-то шанс был. Вернее, мог быть.

47-й том БСЭ стал настольной книгой молодого врача. А затем — и другие книги о Гражданской