Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

хотите ли взглянуть на фотографию больного из психиатрической больницы, утверждающего, что он — ваш погибший отец, который, если верить ему, вовсе не погиб?» Согласитесь, не всякий принял бы такое всерьез.

Спокойнее всех держался виновник шумихи — сам Иванов Иван Иванович, вспомнивший вроде бы о том, что на самом деле он и есть Чапаев Василий Иванович. Чувствовалось, что выводы комиссии его ни в малейшей степени не интересуют. Он, конечно, отвечал на вопросы, давал себя измерять, щупать, но и только. К работе комиссии И.И. Иванов относился отстраненно. Словно речь шла не о нем. Доктор Абрамович заметил, что Иванова вовсе не интересовала и история Гражданской войны. Похоже было, что он не очень понимает, чего от него хотят.

И еще доктор Абрамович заметил, что плотник свою таинственную работу завершил. Но по-прежнему прикрывал ее халатом. То ли ларь, то ли шкаф, а может, скамью. Так не угадаешь.

А вот Юлий Пополуденный, фактически заваривший эту кашу, все время работы комиссии внимательнейшим образом за ней следил. Но — издали, не приближаясь, не пытаясь задавать вопросы. Так сказать, на расстоянии.

И что удивительно: хоть доктор Абрамович считал именно его виновником всего случившегося (забегая вперед, скажем: и краха медицинской карьеры самого доктора), он не испытывал по отношению к Юлику никакой обиды. И не только потому, что с больного-то взятки гладки. Но и потому, что вдруг почувствовал себя на стороне своих пациентов, а не всех остальных. Вот ведь что удивительно.

Словом, комиссия наконец-то отбыла в Москву, предварительно побывав у моря, затарившись изрядно местным вином и фруктами. И все осталось по-прежнему. За исключением разве того, что Пополуденного лишили возможности свободно гулять днем по городу. Но он как будто и не расстраивался по этому поводу.

Спустя три дня после отъезда московской комиссии доктор Абрамович пришел к Юлию Пополуденному в бокс.

— Скажите честно, вы же все это сочинили? — спросил он. — Правда?

Пополуденный, стоя за мольбертом, пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он, нанося кистью мазки. — А что?

В самом деле — а что? Зачем доктору Абрамовичу вдруг понадобилось спрашивать больного об этом?

Поэзохудожник неожиданно поднял голову от холста и пристально взглянул на доктора. Абрамович поразился: он впервые увидел, что глаза у Пополуденного были необычного цвета — желтые в крапинку, как у некоторых пород кошек. А еще удивился он странной усмешке, таившейся в уголках глаз то ли больного, то ли не больного художника.

— А почему всех настолько испугало предположение, что герой Гражданской войны выжил? — спросил вдруг Юлий Пополуденный, и доктор Абрамович вновь подивился — на сей раз неожиданной нормальности интонации. — Что тут страшного? Он ведь не требовал каких-то благ, наград, памятников. Он ведь живет, как и жил последние полвека. Просто ему, как любому человеку, хочется знать, кто он. На самом деле — кто он? Согласитесь, ведь это неприятно — жить под условным именем только потому, что из-за ранения потерял память. Так в чем же дело? Ну хорошо, вы не поверили в то, что он — Чапаев. Не вы лично, Давид Аронович, а вы — вы все. Не поверили. Несмотря на очевидное. Не важно. Не поверили. Хорошо. Ну так бы и сказали, в конце концов. Почему же понадобилось такое? Зачем этот шум, сыр-бор, комиссия, ЦК? Неужели страшно самостоятельно решить вопрос? Почему страшно? Чего вы все боитесь?

Доктор Абрамович молчал. Пополуденный подождал немного. Вздохнул.

— Вот то-то и оно, — сказал он. — То-то и оно. Было у нас хорошо. А стало... Стало нормально. А нормально — это ведь страшно, Давид Аронович. То есть Дмитрий Аронович. В психушке лучше. И не так страшно. Даже если эта психушка носит имя такого чудовища, каким была Розалия Самойловна Залкинд... — Он махнул рукой. — Да что там... Вы-то при чем? Ни при чем вы... Ладно, Бог с ним, с происшествием, не обижайтесь, я не хотел вас подвести. Лучше вот, посмотрите. Я тут набросал кое-что... — Поэзохудожник отложил кисть и повернул новую картину к доктору Абрамовичу.

Доктор Абрамович остолбенел.

На большом квадратном полотне, метр на метр, изображена была большая голая задница. Анальное отверстие затягивала густая паутина. Нарисованная задница была очень тощей, невероятно тощей, так что кости таза выпирали, натягивая бледную с синеватым отливом кожу — подобно тому, как колышки натягивают брезент палатки.

— Что скажете? — спросил встревоженно поэзохудожник. — Вам нравится? Я назвал эту картину «Автопортрет, или В ожидании голодной смерти». Правда точно? Идея не моя, я просто исполнитель... Ведь что такое настоящий голод? Это не отсутствие еды. Это отсутствие в организме кала. Калу уже не из чего образоваться, понимаете?

Он отошел от картины, прищурившись, окинул ее взглядом. На лице поэзохудожника появилось недовольное выражение.

— Пожалуй, паутина получилась не очень убедительной. — сказал он озабоченно. — Надо бы выписать нити контрастней, жженой костью. Чуть оттенить охрой... — Он задумался. — Или, наоборот, никакого контраста, мягкое сияние. Серебристо-серый оттенок, как в ранних портретах Гойи. Как вы думаете. Дмитрий Аронович?

Доктор Абрамович махнул рукой и вышел.

- Вообще-то я задумал диптих! — крикнул Юлий Пополуденный ему вслед. — Вторая картина будет называться «Автопортрет, или В ожидании сытой смерти»! Представляете? Но я еще не продумал композицию...

Через три дня поэзохудожник Юлий Пополуденный покончил с собой.

Ночью повесился в своем боксе-изоляторе.

Петлю скрутил из простыни.

Предварительно сжег все свои картины и рисунки.

В этом ему помог Иванов, едва не ставший Чапаевым. Тут-то и стало понятно, что именно мастерил плотник последнее время у себя в мастерской.

А мастерил он гроб. И гроб этот предназначался Юлию Пополуденному. Тот, оказывается, давно уже попросил Иванова о таком одолжении, пояснив, что приказ от Владимира Ильича не заставит себя ждать.

— Да я и без приказа сделаю, — сказал Иванов и тут же снял с друга мерку складным плотницким метром, который всегда носил в кармане вместе с химическим карандашом.

И сделал.

И покончил с собой поэзохудожник, когда гроб был готов. Он сначала проверил, как ему будет лежаться. Полежал, одобрил. Даже поулыбался. Поблагодарил сердечно плотника, назвав его Василием Ивановичем. Сказал, чтобы тот не сомневался, — рано или поздно его признают Чапаевым, как же иначе? Он же письма подробные отправил в Мавзолей, лично.

— Да мне все равно, — ответил ему Иванов, он же Чапаев. — Чапаев — так Чапаев. Счастливо тебе лежать, Юлик.