Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

слова крючконосого, корыстолюбивого и злобного еврея-ростовщика о том, что он такой же, как они? Что он «брат их»? Только и исключительно как красивую ложь, приторное хныканье, бьющее на жалость. Ибо монолог этот был всего лишь оправданием того, что последовало далее: попытки чудовищного преступления, которое цинично пытался совершить жестокий еврей. Особенно ярко это звучало в венском «Бургтеатре» (именно в этом театре в 1943 году была поставлена шекспировская комедия) - еще бы, ведь Шейлока в этом спектакле играл Вернер Краус - исполнитель роли Йозефа Зюсскинда Оппенгеймера в антисемитской экранизации антисемитской же романтической повести Вильгельма Гауфа «Еврей Зюсс». Развеем, кстати, существующее заблуждение, будто в основу фильма лег знаменитый роман Л. Фейхтвангера — нет, именно повесть В. Гауфа стала основой лепты.

Еврей Зюсс, этот реальный германский Шейлок XVIII века, был торжественно повешен в Вюртемберге 2 апреля 1738 года на площади, при большом скоплении веселящегося народа. Это тоже был своего рода спектакль. Казнь ненавистного Еврея Зюсса его враги превратили в невиданное зрелище: была придумана особого вида клетка и специального устройства виселица.

Наибольшее впечатление на собравшихся поглазеть произвели не ухищрения организаторов, а большая группа евреев в молитвенных талесах, которые в момент казни вдруг громко запели молитвы. Странное пение на непонятном языке и раскачивающихся бородатых евреев помнили долго.

Правда, спустя столетия, в 1998 году, площадь, на которой казнили Еврея Зюсса, получила его имя — площадь Йозефа Зюсскинда Оппенгеймера. Как сказано на мемориальной доске, «Иозеф Зюсскинд Оппенгеймер, вюртембергский тайный финансовый советник-еврей - жертва юдофобской юстиции»

Но до этой надписи было еще далеко. Пока же, в 1943 году, «Еврей Зюсс»-Шейлок, гримасничая, читал свой монолог, уже предвкушая, как ловко и хитро обведет он вокруг пальца этих доверчивых и глупых христиан, этих... арийцев. Хорошо, умная арийская девушка Порция не дала преступлению свершиться.

А теперь представим себе публику театра «Глобус». Зрителей из партера — тех самых, которые стоя смотрели спектакль, не имея возможности купить билет в ложу и наслаждаться театральным зрелищем, сидя в удобном кресле. Неужели Шекспир, будь он и правда думал так, как того хотел А. Смирнов (и я в 12 лет ), мог поверить, что «юдофильский» смысл монолога вызовет сочувствие у этой публики? Да полно! Я полагаю, реакция англичан шестнадцатого века была еще проще и понятнее, чем у немцев века двадцатого. И не мог автор, чуткий к настроениям публике, этого не понимать. И знаете что? Я думаю, он и не пытался. Не волновало великого Барда положение евреев в современной ему Англии (тем более считалось, что их и нету в Англии уже несколько веков). И никакого скрытого смысла в монологе Шейлока не было. Его вычитали те, кому хотелось, чтобы он, этот второй, «юдофильский» смысл, был. Но, увы...

Мне кажется, актеры, исполнявшие в те давние времена роль Шейлока, читали этот монолог именно так, чтобы вызвать негативную реакцию зрителей по отношению к своему персонажу. В шекспировские времена (да и позже тоже) исполнители этой роли играли ростовщика в гротескной, комической манере, изображая его уродливым (нос почти касался подбородка, борода клочьями, дьявольская улыбка, гримасы и т.д.). И чтение монолога сопровождалось ужимками и гримасами, вызывавшими чувство гадливости. Зрителям становилось понятно: лживый еврей, черствый и жестокий, пытается вызвать сочувствие, добиться признания того, что «он такой же, как мы». А потом, когда сострадание затуманит нам взор, с чисто иудейской жестокостью и коварством вырезать у нас фунт мяса — и бросить псам.

Нет, знаменитый монолог Шейлока вовсе не призывал милость к преследуемым и ненавистным евреям. Он призывал христиан к бдительности — по отношению к иудейскому двуличию. Его чтение со сцены в «Глобусе», я полагаю, вызывало глумливый смех — и никак не сочувствие или жалость. Ни на секунду.

ШЕЙЛОК И ЕВРЕИ

Странный заголовок, говорите? В смысле — а Шейлок, по-вашему, кто, вавилонянин, что ли?

Помню, кто-то из журналистов в 90-е годы на полном серьезе утверждал, что имени Шейлок у евреев нет. И никогда не было.

На самом деле имя Шейлок — самое что ни на есть еврейское имя, таким вот образом переиначили итальянские евреи старое, еще библейское имя Шаул — имя первого еврейского царя.

Что касается прочих имен, тут есть сомнения. Например, дочь Шейлока носит имя Джессика — англизированный вариант имени Йеска. Тоже, кстати, библейское. Но — нееврейское. Так, согласно Книге Берешит (Бытие, в синодальной версии; там имя звучит Иска), имя Йеска носила дочь Харрана, «отца Милки и Йески» (Бер., 11.29). В пьесе есть еще один персонаж-еврей — знакомец Шейлока по имени Тувал (Тубал). Такого имени у евреев действительно нет и не было. Было похожее — Тевель — в Восточной Европе, идишская модификация старого имени Давид. Но где идиш — и где Венеция! Или Англия. Были еще библейские имена Товия и Товит. А Тубал — нет. В Книге Берешит, правда, встречается некий Тувалкаин, потомок Каина, первый кузнец. И как будто все.

Но дело-то не в имени вовсе.

Считается почему-то, что образ Шейлока у Шекспира содержит некие намеки на процесс придворного врача, Родриго Лопеса, обвиненного в попытке отравить королеву и приговоренного к смертной казни в 1594 году{11}. То есть за несколько лет до появления «Венецианского купца».

Родриго Лопес был христианином, но еврейского происхождения. Процесс его, как говорят, вызвал всплеск антисемитизма в английском обществе, одним из проявлений которого (антисемитизма, разумеется, а не общества) якобы стал и образ еврея-ростовщика, созданный Шекспиром. В качестве доказательства приводят одно место в пьесе:

...Волк, повешенный на бойне за то, что грыз людей... {12}

(Govern'd wolf, who, hang'd for human slaughter...)

Объяснение? Фамилия отравителя (или лжеотравителя, что скорее) — Лопес, а это почти что Люпус, lupus (волк по-латыни), а от lupus'а уж рукой подать до wolf'а, который повешен, поскольку грыз людей... Мне, честно говоря, кажется это очень уж большой натяжкой. Требовать от зрителей, чтобы они знали, как по-латыни будет «волк», да еще увязали это знание с фамилией преступника, повешенного за несколько лет до того... Ей-богу, напоминает старую еврейскую (какую же еще?) шутку:

«—По паспорту меня зовут Борух, но вообще-то я Степа.

— Как так?

— А так. Борух — это Брохес, Брохес — это Кадохес, Кадохес — это Тохес, Тохес — это Жопа, Жопа — это Степа, а Степа — это я...»

Но шекспироведы считают именно так, что ж мне-то с ними спорить?

Сомнения же в принадлежности Шейлока к