Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Скажете, что я пытаюсь анализировать сказочный сюжет с ненужной серьезностью?

Нет, разумеется. Я помню о сказочности всей этой истории, я помню, что легенда о жестоком заимодавце и несчастном должнике — бродячий сюжет. Но помню я также, что бродячий сюжет вполне мог иметь в основе своей реальное событие. Может, и не одно, ведь «Законы Двенадцати таблиц» применялись долго и успешно.

И еще одно замечание. Крещение, казалось бы (по логике христианского мира и учения), является величайшим даром и благом для заблудшего (мягко говоря) ростовщика. Ведь оно спасает душу, оно возвышает! Это же награда!

Но обратите внимание, как это подано у Шекспира. Герои злорадствуют от того, что еврей станет христианином! Они потешаются над Шейлоком. А это значит, что ни для кого из них крещение не является высшим даром. Все они — и Антонио, и Бассанио, и Грациано, и даже сам дож Венеции — считают крещение мучительным наказанием. Хуже смерти. Ну хорошо, можно понять такое отношение к Благодати со стороны еврея. Но эти-то почему злорадствуют?

Странен он, этот христианский мир в шекспировской пьесе, правда?

И, кстати говоря, кто сказал, что тот самый пресловутый монолог Шейлока (да-да, я опять о «лучшей защите евреев») самим евреям кажется привлекательным? Как выразился мой отец, когда я в юности зачитал ему этот текст: «Аз ох ун вэй! Спасибо твоему Шекспиру, он снизошел до того, чтобы признать нас равными себе. А нас этот хазэр{15} спросил, согласны ли мы на такое равенство?»

ШЕЙЛОК, ЕГО ПОТОМКИ И ПРЕДКИ

Именно в таком порядке. Сначала потомки, а уж потом поговорим о предках — мнимых и подлинных.

Одна из коллизий «Венецианского купца» — жестокий еврей-антихристианин и его прекрасная дочь, оценившая возвышенность христианства (ну да, через любовь к молодому христианину), — оказалась чрезвычайно живучей и привлекательной для европейской культуры. Собственно говоря, коллизия появилась раньше — в «Мальтийском еврее» Кристофера Марло, где жестокость и вероломство Вараввы оттеняется благородством и уходом в христианство его прекрасной дочери Авигеи (Варавва еще и убивает собственную дочь!). Но «Мальтийский еврей» (кстати, тоже с множеством двусмысленностей и противоречий; и опять-таки, кстати, там тоже переход еврея в христианство расценивался персонажами-христианами как жестокое наказание) долгое время оставался в тени «Венецианского купца».

Начнем с пары Исаак-Ревекка у Вальтера Скотта в «Айвенго» Исаак из Йорка, играющий важную роль в «Айвенго", улучшенный и смягченный вариант Шейлока. Он ростовщик (уже плохо), он скряга и циник, но ему не чуждо благородство и благодарность, искренняя любовь к дочери (впрочем, Шейлок тоже любит дочь). Ревекка в той же, если не в большой, степени смягченный образ Джессики. Скотт добавил ей благородства: влюбившись в христианина, девушка не только не бросает отца (а обворовать его, подобно тому, как сделала Джессика, ей и в голову прийти не могло!), но и не переходит в христианство - напротив, она отправляется в Испанию, в Гранаду, чтобы ухаживать за ранеными и больными из ее народа.

Но что там, за границей, да еще и в стародавние времена! Был в Советском Союзе писатель Волков Александр Мелентьевич, который заставил говорить по-русски шарлатана-фокусника Гудвина, придуманного американцем Фрэнком Баумом. Ну, об этом творческом заимствовании говорили много. Гораздо меньше говорили о его историческом романе «Скитания». Роман этот рассказывает о юности Джордано Бруно.

По ходу сюжета юный герой влюбляется в Ревекку, дочь еврея-менялы и ростовщика Елеазара бен Давида, а та отвечает юному христианину взаимностью. Когда отец хочет выдать ее за старого богача, девушка, Ревекка, бежит к возлюбленному и решает креститься (привет Шекспиру); жестокий ростовщик нанимает убийц, которые убивают несчастную красавицу у входа в собор (привет Марло):

Когда Ревекка поравнялась с большим старым домом, расположенным на углу двух улиц, в чердачном окне показался дымок, прогремел выстрел, и девушка, пораженная пулей, стала клониться назад... Мстители, ворвавшиеся в гетто, остановились перед домом Елеазара бен Давида. Мрачный старый дом, более чем когда-либо походивший на тюрьму, катался безлюдным. Перебив в доме все, что было возможно, возмущенные люди подожгли мебель, подложил под нее листы из счетных книг ростовщика и долговые расписки.. Дальнейшее расследование выяснило, что Елеазар бен Давид покинут Неаполь на тартане, отплывшей в неизвестном направлении. Наемного аркебузира, убившего Ревекку, так и не нашли...

Да, тут есть еще один привет — русскому писателю Всеволоду Крестовскому, автору трилогии «Тьма Египетская». Еврейская семья в этой трилогии как раз и носит странную для евреев XIX века (да и для XVI тоже) якобы фамилию Бендавид (именно так, в одно слово)...

Можно, конечно, вспомнить еще и «Прекрасную Маргарет» Генри Хаггарда, в центре сюжета которой — судьба крещеных испанских евреев, отца и дочери, бежавших в Англию от преследования инквизиции.

А вот теперь, завершив краткую (более чем краткую) экскурсию по литературным потомкам Шейлока и Джессики, обратимся к их предкам — не литературным, а реальным, не предкам даже, а возможным прототипам.

В Севилье старый еврейский квартал носит название Санта Крус, то есть, «Святой Крест». Название неслучайно. После изгнания евреев в 1492 году все места, связанные с пребыванием евреев, были переименованы, причем именно так, чтобы новое название подчеркивало победу христианства над иудаизмом — Нового Израиля над Ветхим. Синагога в Толедо, например, стала называться Санта Мария ле Бланка. Вот и еврейский квартал в Севилье, некогда именовавшейся еврейской столицей Андалусии, получил название Святой Крест.

В самом сердце этого квартала, неподалеку от кафедрального собора и буквально в двух шагах от площади Св Франциска, есть крохотная, на пару домов, улочка. Улочка эта называется устрашающе — Калье де ла Муэрта, Улица Смерти. Причина названия — мрачное украшение на одном из домов. Под узким балконом второго этажа, над входной дверью этого дома закреплена небольшая керамическая плитка, на которой изображен человеческий череп и написано «Сусанна». А чуть ниже таблички, справа от двери, расположена мемориальная доска с надписью следующего содержания:

Здесь, над дверью дома на Улице Смерти, была помещена голова Сусанны, по прозвищу Прекрасная Дама, виновной в мучительной смерти своего горячо любимого отца Диего.

И сам дом называется «Дом Красавицы» или «Дом Прекрасной Дамы» — Casa Hermosa Hembra.

Вот этот жуткий череп, желтый, беззубый череп по имени Сусанна — Прекрасная Дама?! Полно, это же насмешка над прогуливающимися по улице прохожими! Юмор испанский — он ведь довольно черный. К Улице Смерти нужно идти, например, по улице Голова короля Педро.

Или все-таки это не шутка?

Оказывается, в течение почти четырехсот лет над дверью «Дома Прекрасной