Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

Шаул заключил жену в объятья. Он не мог поверить тому, что мудрые слова в суде, спасшие его от мучительной смерти, произнес вовсе не старец из собрания мудрецов Явне, а его Рахель.

С той поры Шаул больше не запрещал жене ежедневно изучать Закон в доме ее отца Йосефа бен Моше.

ПОВЕСТЬ О ЛЕЙЗЕРЕ

Лейзер Гуревич, сын Симхи и Фейги Гуревичей, родился в местечке Яворицы, что в 120 верстах от мало-российского города Л*** 5 адара 5630 года (что соответствовало 8 марта 1870 года). Примерно через четыре года после его рождения семейство переехало в Л***, на улицу Бондарную, где традиционно селились евреи-ремесленники — портные, сапожники, шорники. Симха Гуревич тоже был сапожником и сына своего, Лейзера, приспособил себе в помощники рано, — как отпраздновали бар-мицвэ, то есть как исполнилось Лейзеру нашему тринадцать лет, так и усадил его Симха рядом с собою, надев на него кожаный фартук и сунув в руки сапожный молоток. Так Лейзер и просидел рядом с отцом — до его неожиданной смерти уже через три года. А вскоре ему пришлось прервать свое занятие, хотя сапожником он был уже весьма искусным. Весьма.

В ту пору был наш Лейзер чрезвычайно хорош собой — высок, широкоплеч, весьма физически силен. Темно-каштановые волосы, серо-зеленые глаза, да еще неожиданно нежный румянец. И все это превосходно гармонировало с мундиром темно-зеленого сукна. «Ну вот, — скажет тут придирчивый читатель, — мундир, надо же! Что за мундир у сапожника? Это тут при чем, господин сочинитель? Скажите еще, что у сапожников российских были особые мундиры, да еще и с серебряным шитьем!»

Не сочинитель, уважаемые читатели, отнюдь. Рассказчик — это да. Но рассказчик правдивый. Это, так сказать, во-первых. А во-вторых — одной из важных страниц летописи жизни Лейзера Гуревича была служба в императорской армии. Лейзер служил в 36-м запасном пехотном полку, дислоцированном в П*** и П***ской губернии. Призвали нашего героя, когда исполнилось ему девятнадцать лет, аккурат через месяц после дня рождения. Так что отправился он служить в императорскую армию в апреле 1889 года. Трон российский в то время занимал государь Александр III, имевший прозвище Миротворец. Прозвище император получил неслучайно, Россия в его царствование ни с кем не воевала, а потому четыре года службы рядовым, выпавшие на долю нашего Лейзера, можно назвать исключительно спокойными — ни боев, ни подвигов на грани жизни и смерти. Нормальная жизнь: казарма — сапожная мастерская — плац. Да, еще городская синагога «Симхас Тойрэ» по праздникам, куда, хоть и без особой радости, командование отпускало солдат-евреев. Правда, по каждому поводу отменяя разрешение, а иной раз даже, в приступе внезапного религиозного рвения, заменяя посещение синагоги принудительным посещением городского собора Святых Космы и Дамиана. От этого культпохода полковые евреи всячески уклонялись, что, правда, удавалось не всем и не всегда. Впрочем, спустя какое-то время командир полка находил другой объект для рвения, и все возвращалось в привычную колею.

Тут мы должны отметить еще одно важное качество Лейзера Гуревича — образование. Лейзер успел-таки поучиться в хедере, где меламед Герш Островский, в залоснившемся до блеска рыжем сюртуке с дырами на локтях, худо-бедно научил его еврейскому чтению и письму, а также вдолбил тексты основных молитв. Кроме того, реб Островский научил маленького Лейзера складывать и вычитать, а также умножать и делить. Потому и получилось, что обращались к нему сослуживцы-евреи как к раввину — или как минимум к шамесу — со всеми вопросами, с какими евреи имеют обыкновение обращаться к раввину (или как минимум к шамесу). И по субботам в одном из казарменных помещений собирались за столом все «нижние чины иудейского вероисповедания», как записывалось в полковом журнале, и приходил офицер, дежуривший по полку, и накрывался праздничный стол. Зажигал наш реб Лейзер две свечи (ибо откуда было взяться в 36-м запасном полку еврейской женщине, чтобы зажгла она свечи? вот и приходилось это делать Лейзеру Гуревичу), произносил вполголоса молитву. Садились его товарищи за стол, приглашали офицера, поглядывавшего на эту сцену с нескрываемой усмешкой, но и с любопытством тоже. В самом деле, отчего бы при случае не сказать в кругу друзей, посмеиваясь: «Оказался я тут как-то на жидовском шабаше. Это, господа, я вам доложу, да-а...»

А Лейзер Гуревич открывал торжественно «Сидур», на первой странице которого стояла печать с двуглавым орлом и подписью: «Собственность Е.И.В. 36-го запасного пехотного полка», — и начинал торжественно: «Борух Ато, Адонейно, Мэлех а-Ойлэм...» Остальные же солдаты-евреи послушно повторяли в нужных местах «Омен». Однажды — и Лейзер готов был поклясться в том, что видел это собственными глазами, — дрогнули усы у дежурного офицера, штабс-капитана Круглова Ивана Николаевича, — и губы его розовые под усами словно бы тоже шепнули: «Омен». Может, и показалось, может, его благородие просто зевнул, — Лейзер наш не настаивал.

А на Пасхальный седер, который тоже вел наш «ребе» Лейзер Гуревич, однажды заявился командир полка. Посидел, послушал внимательно. Пару раз усмехнулся. Пару раз взгрустнул. Потом встал, перекрестился прочувствованно и ушел задумчивый.

Словом, не было там, в той армии, ничего такого, что помешало бы младшему унтер-офицеру Лейзеру Гуревичу остаться на сверхсрочную службу. Он и остался — еще на два года, прибавив на погон третью лычку старшего унтер-офицера. Как он сам потом говорил — хотел собрать денег для послеармейской жизни. Унтерам-сверхсрочникам полагалось немалое единовременное денежное довольствие после двух лет сверхсрочной службы. А деньги Лейзеру нужны были, во-первых, чтобы жениться, а во-вторых, чтобы открыть сапожную мастерскую.

Но мы, признаться, сделали совсем другой вывод: Лейзеру просто захотелось приехать домой в парадном мундире с голубыми погонами, украшенными серебряными лычками. Так захотелось, что ради осуществления этого желания он готов был тянуть военную лямку еще два года. Двадцать четыре месяца! Семьсот тридцать дней! Две зимы и два лета! Да еще две осени и две весны! Для молодого человека — почти что вечность. Ну, и сто пятьдесят целковых по увольнении, за два года сверхсрочной службы, конечно, тоже. Но все-таки не они играли главную роль, не они.

Что до командования, то оно с удовольствием оставило унтера Гуревича на сверхсрочную. Еще бы! Кому из офицеров не хотелось за ничтожные деньги получить роскошные сапоги, которые умел шить молодой еврей?! А был он, как мы уже говорили, весьма искусным сапожником, умел шить не только сапоги, но и ботинки, туфли, сандалии, и не только мужские, но и женские. По секрету расскажем: однажды