Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

«Лсйзерке, зачем же мне новая квартира? Скажи, Лсйзерке, зачем? Разве моя старая была хуже? Нет, она была лучше, — тут вот. в новой, даже окон нету, такая темень!»

«Что ты, момэле, ты ошибаешься, — отвечал Лейзер. — Никуда мы не переезжали, ты живешь в старой нашей квартире, на солнечной стороне, тут большие окна и занавески на окнах, те самые, которые ты сшила из сатина!»

«Нет-нет. — отвечала мать. — нет-нет, ты ошибаешься. ошибаешься. Ингеле{19}, ты ошибаешься. Тут темно и нет света, потому что нет окон».

Лейзер проснулся в настроении тяжелом и мрачном. Он чувствовал себя невыспавшимся. И снова смотрел в убегавшую даль, меж тем как все вокруг светлело, постепенно проступая все явственнее. Скоро совсем рассвело.

И вот наконец-то поезд прибыл на станцию в его родные Л***. Над вокзальной площадью безраздельно царила сложная смесь запахов, состоявшая из густого парфюма навоза и дегтя и тревожного аромата карболки и хлорки. Если источником навоза и дегтя были несколько десятков конных повозок, то хлористо-карболовый аромат распространяли большие фургоны, покрытые белым грязноватым полотном с намалеванными на боку красными крестами.

Лейзер хотел было взять бричку и проехать по городу с шиком, так, чтобы земляки восхищенно смотрели вслед бравому унтеру. Почему бы и нег? Он ведь вез немалую сумму денег, бережно завернутую и спрятанную под мундир, чтоб хитрый какой-нибудь вор не добрался до солдатского жалованья. Лейзер даже представил себе, как подъезжает к дому, как выходит ему навстречу мать, как следом выскакивает из дома брат Элька. Но пошел почему-то совсем в другую сторону. Не могу сказать почему. И сам он не знал толком почему. Уж во всяком случае, не потому, что жаль ему вдруг стало гривенника. Просто вот — повернулся и пошел.

В результате пришел он к своему дому на Бондарной улице спустя добрые два часа после прибытия.

Собственно говоря, это был конечно же не дом — откуда у семейства покойного Симхи Гуревича мог взяться собственный дом? — а маленькая квартира в первом этаже двухэтажного флигеля. Флигель, в свою очередь, стоял во дворе старого трехэтажного дома и был, на вид во всяком случае, еще древнее, чем сам дом.

Потом, обращаясь к этому первому дню гражданской жизни, бывший унтер-офицер Лейзер Гуревич вспоминал, что поразила его больше всего странная тишина, столь непривычная для большого двора. Но тогда — в самом ли деле или примерещилось, — показался Лейзеру старый двор пустым. И старый дом показался ему пустым. И даже — что напугало его больше всего — флигель во дворе тоже был пуст и тих.

И вот поднялся Лейзер по скрипучим, рассохшимся ступеням крыльца, толкнул такую же скрипучую дверь, — и она распахнулась перед ним с какой-то странной поспешностью. И прошел Лейзер пустую крохотную прихожую и пустую кухню. И пустой коридорчик, в четыре аршина, а когда вошел в единственную комнату, служившую по ночам спальней, а днем — и сапожной мастерской, и столовой, и даже детской, — то увидел на старой кровати с никелированными шарами мать, лежавшую лицом к стене, укрытую цветастым покрывалом. А еще увидел он перевернутый стол, четыре деревянные, сбитые и расцарапанные ножки, устремленные вверх с мольбою.

И сказал Лейзер:

— Момэ, эс’с мир...{20} — но она не ответила и не пошевелилась.

И подошел Лейзер, и понял, что мать не слышит.

И тогда опустился он медленно на пол и застыл.

И почудилось ему, что застыл он навеки.

А оказалось — только до вечера.

— Ты здесь, — сказал Лейзер мертвым голосом. — А где Элька? Где шляется это несчастье наше, этот шлимазл непутевый?

Никто не ответил ему на этот вопрос. Тогда Лейзер зажег свечу, а сам сел в углу на пол. И заплакал.

То есть не то что заплакал. И даже совсем не заплакал, потому что губы его были плотно сжаты и ничуть не подрагивали, как это бывает при плаче, даже если плач беззвучный. Но вот слезы текли и текли из глаз. И язычок пламени свечи перед его глазами от того дергался, дрожал и расплывался.

Вы спросите — откуда свеча? Кто ее приготовил? И кто опрокинул стол — в знак траура?

Не знаю. И никто не знает, скажу я вам. И Лейзер не знал и не узнал этого. Может быть, кто-то из соседей, не убоявшись холеры, заглянул и сделал это. Хотя, с другой стороны, этот кто-то непременно и свечу зажег бы. И потому, скорее всего, никто не заходил. И сделать все это не мог никто, кроме самой Фейги Гуревич, урожденной Соломянской — вдовы Симхи-сапожника и матери Лейзера и Эли Гуревичей. Сама она, умирая в полном одиночестве, нашла в себе силы перевернуть заранее, в знак будущего траура, стол, поставить на прикроватную тумбочку поминальную свечу и положить рядом с нею на ту же тумбочку льняной саван.

А вот зажег свечу, как уже было сказано, Лейзер Гуревич. А где пропадал Эли Гуревич, младший сын Фейги и младший брат нашего героя, о том Лейзер не знал.

И это хорошо. Потому что Эли Гуревич в это время содержался под арестом, очень далеко от родного дома. Пока Лейзер тянул армейскую лямку, Эли учился в Л***ском реальном училище. Да, вот так, — Фейга Гуревич собрала-таки гроши на учебу младшего сына. И очень этим гордилась. Собственно говоря, и Лейзер тоже. Получив письмо из дома, написанное Эли по-русски под диктовку матери, он тоже возгордился: Элька выйдет в важные люди! И несколько раз перечитал концовку письма: «Жилаю тибе удатчи. Твой млачший брат Илия».

Ну да. Но того не знал Лейзер, что дети растут быстро. И вот подросток Эли — уже Илья — Гуревич вскорости стал главным хулиганом среди «реалистов» (не в смысле «трезво относящихся к жизни», а как раз наоборот — вольнодумных романтиков из реального училища). Сначала вольнодумство ограничивалось изобретением самых разнообразных способов издевательства над преподавателями. Вот, например, вызывает учитель словесности надворный советник Прасолов Лев Александрович к доске ученика 3-го класса Илью Гуревича и предлагает ему прочитать наизусть стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «Жеребец». И начинает Илья Гуревич громко:

— «Жеребец», господин учитель! — После чего столь же громко продолжает: — Что ты ржешь, мой конь ретивый, что ты шею опустил, что ты шею опустил... шею... опустил... шею... Тут его голос опускается до невнятного бормотания, после чего, словно встряхнувшись, проказник вновь громко произносит: «Жеребец», господин учитель!..