Из Энска в Энск и обратно (рассказы и эссе) - Даниэль Мусеевич Клугер

class="p1">И так продолжается до тех пор, пока не заметит наконец-то учитель словесности Прасолов, что под с трудом сдерживаемый хохот класса «этот жиденок» уже десяток раз перед всем классом назвал его жеребцом. А надо сказать, что как раз «жеребцом» промеж себя называли надворного советника Прасолова реалисты — за длинную «лошадиную» физиономию и громкий утробный смех, напоминающий ржание.

Разумеется, Илью немедленно наказывали, но уже через три дня весь класс распевал переделанную им песенку:

Гром гремит, земля трясется,

Исер с сумочкой несется,

Он влетает в третий класс

И орет: «Вас ист дас?»

Исер Иделевич Менакер — так звали учителя немецкого языка, единственного еврея не только среди преподавателей реального училища, но и во всем округе. И вновь автора произведения, непоседливого третьеклассника Илью Семеновича (Элиягу Симховича) Гуревича оставляли без обеда.

А вот уже в пятом — предпоследнем — классе, незадолго до отставки Лейзера, Илью исключили из училища, а спустя три месяца арестовали. Оказывается, это он только сначала изводил учителей. А потом замахнулся и на царственную особу. Ну, то есть не то чтобы так уж замахнулся. Но организовал революционный кружок из учащихся старших классов реального училища. Еще туда входили несколько гимназистов, парочка мастеровых, один-два человека без определенных занятий. Не важно. Важно то, что после участия в демонстрации, на которой кричали: «Долой самодержавие! Долой тиранов!» помимо более спокойных лозунгов гнив: «Земля крестьянам!» и «Даешь восьмичасовой рабочий день!» Илью, как уже было скачано, арестовали, а потом сослали за сотни верст от дома, под негласный надзор полиции, в Астраханскую губернию. Вот потому-то и не оказалось его дома ни в день приезда старшего брага — защитника того самого царизма, против которого младший готовил топор с плахой. — ни днем ранее, когда страшная болезнь сгубила Фейту, — а ее горячо любили оба, вне зависимости от политических взглядов.

Утерев слезы, Лейзер поднялся, одернул мундир, сдвинул складки под ремнем, надел бескозырку слегка набекрень, на высоту в два пальца над правой бровью, поправил медаль и пошел по соседям. И вот тут выяснилось, что холера — это страшно и после смерти. Потому что никто не хотел помогать Лейзеру с похоронами — как же, прийти в дом, где была холера! Даже читать псалмы над покойницей в ночь накануне похорон было некому. Уже не по причине опасений. А просто — некому, потому что и раввин, и габэ, и даже шамес тоже стали жертвами болезни. А кантор уехал куда-то к родственникам — от холеры подальше. И ни один извозчик не соглашался везти тело Фейги Гуревич на кладбище. Ни за какие деньги, потому что: «А кто ж потом наймет мой катафалк? Кто сядет в мою линейку? Ведь известно, что холера передается через одежду, через мебель, да через все, Лейзер! Ни за что, уважаемый господин Гуревич, ни за что, господин унтер-офицер, при всем почтении к вам и к покойной Фейге, благословенна будь ее память!»

Что было делать? Что мог сделать наш Лейзер Гуревич? Очень многое. Во-первых, утром он пошел на кладбище, договорился с могильщиком Шлойме Кушниром о месте, — тот заломил пять карбованцев, но Лейзер заплатил, не торгуясь. Во-вторых, они вместе с Шлойме выкопали могилу — достаточно глубокую. Вдвоем они сделали это быстро, так что ближе к вечеру, но еще до захода солнца, можно было хоронить.

А потом, уже зная, что ни один извозчик не хочет везти его мать, пришел домой Лейзер Гуревич, наш бравый отставной старший унтер-офицер 36-го запасного полка, взял заранее приготовленный матерью саван, бережно завернул тело, подивившись, что она очень легкая.

И пошел Лейзер пешком на старое еврейское кладбище. И нес он умершую мать на руках.

Как назло, белый легкий саван развернулся, открыв лицо покойной, так что длинная коса Фейги выбилась наружу и свесилась до самой земли.

В черных волосах не было даже следа седины, блестели они, словно смазанные конопляным маслом.

Лейзер ступал медленно и осторожно. Он не мог остановиться, не мог поправить саван. Больше всего он боялся наступить на косу матери — «ей же больно будет...».

А за ним, на почтительном расстоянии в два десятка шагов, боязливо оглядываясь по сторонам, шел косой Шлойме Кушнер, шел и держал на плече, словно два ружья, две большие лопаты, испачканные кладбищенской землей.

Прохожих на улицах было немного, и все они останавливались при виде этой маленькой процессии. На углу Александровской и Благовещенской стоял городовой Утюгов — «Утюг», высоченный огненно-рыжий краснорожий толстяк, в белом мундире, с малиновым аксельбантом и саблей-«селедкой» на боку. Увидев Лейзера, медленно идущего с матерью на руках, он втянул, насколько было возможно, объемистый живот и взял под козырек.

Так дошли они до кладбища и так похоронил свою мать Фейгу Лейзер Гуревич.

Похоронил, после чего, уже переодевшись в цивильное платье, поехал в П*** за Цилей, наплевав на те полгода, о которых говорили ее родители. И уговорил-таки их, и через два с половиной месяца, под Рош а-Шана, поставили в синагоге «Симхэс Тойрэ», той самой, в которой впервые увидел Лейзер девушку Соню, из-за которой и познакомился с ее кузиной Цилей, своей невестой, — поставили, говорю я, прекрасную высокую хупу — из малинового плюша, затканную золотыми царскими коронами, украшенную золотыми кистями.

А после свадьбы молодые уехали в Л*** — начинать новую жизнь в старом доме Гуревичей. На деньги, заработанные сверхсрочной службой, Лейзер обзавелся собственным делом — сапожной мастерской. Скоро он получил немалую известность в городе как искусный сапожник с золотыми руками. Ничего удивительного в этом нет — ведь точно то же самое случилось и на службе в П***.

Первенца Лейзер и Циля назвали Симхой — в честь отца Лейзера. Второго сына — Фреймом, в честь Фейги. А третьей родилась Двойра. Ей имя досталось от бабушки Лейзера и Ильи. Об остальных детях — попозже.

Однажды приехал к ним Элька, Ильюшка. Было это аккурат после начала японской войны. Илья выглядел коммивояжером средней руки, благополучным и жизнерадостным. Визитка, часы на цепочке, котелок. И посматривал он на старшего брата немного свысока. И на дом-мастерскую, пропахший пряными запахами выделанной кожи, сапожного клея и лака, посматривал он тоже свысока, с барской снисходительностью.

Посидел недолго, от обеда отказался, сослался на занятость и уехал — на целые пятнадцать лет. Правда, присылал открытки с поздравлениями на праздники и на дни рождения племянников - детей Лейзера Гуревича. По штампам на открытках Лейзер